неопытный курильщик, глаза заслезились. «Ядреное что-то курит», – подумал он и в этот момент особо остро осознал, что пришел зря. Он стал пятиться назад, ища выход из сложившегося положения.
– Стой!
Ефимов замер, как степной тушкан, почувствовал, как по спине побежали мурашки, и зачем-то повторил:
– Стою.
– Завтра на вечернем представлении скажи: «Ашаракш-а-шгард-хом-шангр!» Теперь иди!
Ефимов развернулся, нащупал дверь, долго не мог найти дверную ручку, а когда нашел, никак не мог повернуть ее в нужном направлении. Ручка поддалась, Ефимов вывалился в кишку темного коридора, увидел в конце него спасительный свет и побежал к нему…
Вечером в театре был аншлаг, давали Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина». Ефимов, облаченный в костюм и загримированный, мысленно настраиваясь на спектакль, стоял за кулисами и слушал дыхание зала.
– Как вчера к колдунье сходил? – спросил зловещим шепотом Топоров.
– Тьфу, дурак! Чтоб я вас, идиотов, еще послушал… – ответил Ефимов.
– Че сказала? – не унимался Топоров.
– Сказала, что ты кровлю будешь класть, да сорвешься, сломаешь два ребра и руку…
– Вот тьфу на тебя самого! После спектакля поговорим, хорошо?
– Хорошо, хорошо, – и Ефимов замахал на него, словно отгоняя слишком назойливую муху. Топоров ответил ему артикуляционной гимнастикой и скрылся во мраке кулис, унеся за собой буквенный шлейф: «бдгипт-бдгопт-бдгапт…»
Эти разминочные буквенные сочетания напомнили Ефимову ту фразу, что рекомендовала сказать ворожея: «Ашаракш-а-шгард-хом-шангр!»
Вот ведь, учишь-учишь текст, и все равно не откладывается, а это один раз услышал – сразу в мозг врезалось. Прозвенел третий звонок, и Ефимов метнулся «заряжаться» в оркестровую яму.
– Решено!.. Не хочу жить… Нужда меня заела, кредиторы истерзали, начальство вогнало в гроб!.. Умру. Но не так умру, как всякая лошадь умирает, – взял, да так, как дурак, по закону природы и умер. Нет, – а умру наперекор и закону и природе; умру себе в сласть и удовольствие; умру так, как никто не умирал!.. – Ефимов говорил текст, а в голове крутилось: «Ашаракш-а-шгард-хом-шангр! Ашаракш-а-шгард-хом-шангр! Ашаракш-а-шгард-хом-шангр!!!» – Что такое смерть? Конец страданиям; ну и моим страданиям конец!.. Что такое смерть? Конец всех счетов! И я кончил свои счета, сольдировал долги, квит с покровителями, свободен от друзей!..
«Нет, так играть невозможно! Скажу, будь она неладна эта фраза».
– Ашаракш-а-шгард-хом-шангр!
И… ничего не произошло… Ефимов продолжил играть. Сразу стало легче. Он уже стал забывать про весь этот оккультный бред, как на очередной фразе Костик – световик – зачем-то сделал полную вырубку, или, как говорят в театре, ЗТМ. Потом у Ефимова заложило уши, да так крепко, что когда отпустило, он услышал плеск воды и почувствовал на своем лице какую-то ткань. Рука потянулась к лицу, чтобы ее снять, но кто-то ударил его по руке, и зычный голос прокомментировал:
– Еще раз повязку тронешь, получишь веслом!
«Может, мы сегодня „Му-му“ играем или коллеги шутят… – пронеслось в голове у озадаченного Ефимова. – Точно! Это актерский розыгрыш. Сначала колдунья, потом напомнили, а сейчас стебут. Я сразу понял, аншлаг этот неспроста. Хорошо, подыграю».
Лодка ударилась о каменистый берег.
– Вылезай! – сказал голос, усиленный эхом. Не снимая повязки, Ефимов пополз по влажной каменистой поверхности.
– Сними повязку! – пророкотало откуда-то свыше. Ефимов выполнил то, что сказал рокочущий глас. Сняв повязку, он осмотрелся. Пещера с подземной рекой, серые скалы, словно оплывший воск. Лодка позади Ефимова плавно покачивалась вместе с человеком с веслом, одетым в черный балахон, лицо было скрыто в тени капюшона. А на кучерявой возвышенности, прямо перед Ефимовым, стояло нечто. Это нечто не то чтоб светилось, скорее, было подсвечено, и при этом толком рассмотреть его было невозможно. Ефимов силился рассмотреть фигуру, но та, как нарочно, не желала фокусироваться. Фигура зарокотала:
– Желай!
Ефимов примерно ждал такого поворота, да и тема спектакля навевала… поэтому он громко, поставленным голосом сказал:
– Хочу посмотреть, что будет, когда меня не станет! – и встал в эффектную, по его мнению, позу. «Как я вас! – думал Ефимов. – Меня компьютерными эффектами и стильной декорацией не проймешь!»
– Исполняю!!!
Задребезжало так, что отдалось в печенках. Мир качнулся, поплыл, в теле у актера Ефимова образовалась какая-то вязкость, а затем легкость, снова все померкло, уши заложило, и его поволокло куда-то вверх, а потом в сторону…
Ефимов открыл глаза, точнее, глаз у него не было, как, собственно, рук и ног. Он был бестелесным облачком, парящим над рампой. На сцене был он сам собственной персоной, произносил монолог Тарелкина.
– Умру! Но не так умру, как всякая лошадь умирает, – взял, да так, как дурак, по закону природы и умер. Нет, – а умру наперекор и закону и природе; умру себе в сласть и удовольствие…
После этих слов повалился на бок и умер… Смех в зале, затем пауза, которая переросла мхатовскую, потом робкие аплодисменты, замешательство, удивленные голоса зрителей. Занавес закрыли, и спустя несколько минут актер Топоров вышел к публике и объявил, что продолжения спектакля не будет, потому что скончался артист, и после этих слов заплакал…
Затем облачко, которое теперь было Ефимовым, переместилось в зрительское фойе, но зритель уходил молча, безэмоционально. В надежде услышать что-то о своей актерской незаменимости, облачко-Ефимов переместилось в гримерки. Потеряева рыдала. У Ефимова потеплело внутри его облачной сущности. Но через минуту он понял, что она так убивается потому, что рассталась со своим парнем… Просочившись в свою гримерку, Ефимов увидел там Топорова, Маланьина и Керна.
– Я вообще не понимаю, зачем спектакль отменили, – сказал Маланьин. – Играют же «Сильву» без Сильвы!..
– Жалко Славика… но эту роль я сыграл бы лучше! – заявил Керн, глядя на свое отражение в зеркале. – Да и умер как-то неубедительно… – и Керн вышел из гримерки.
– Согласен, нужно было в финале! Так зрелищней, – сказал Маланьин, поковырял ногтем в зубах, сплюнул и вышел из гримерки, оставив Топорова наедине с призраком. Топоров посидел молча, потом надел наушники и последовал за остальными, оставив призрачную сущность Ефимова наедине с самим собой.
Городское кладбище в лучах весеннего солнца казалось уютным и тихим. Траурная процессия, идущая за гробом некогда ведущего артиста Омского драматического театра, состояла из нескольких близких человек, работников погребальной службы и собаки с грязным брюхом, которая, виляя хвостом, увязалась за людьми. Вот, собственно, и все. Ни громких речей про осиротевшее искусство, ни о незаменимости, ни о гениальности и безграничности таланта – ничего… Кладбищенская тишина и радостный лай собаки.
Тьма, ладан, благовония и голос.
– Хочешь узнать, правильный ли ты выбрал путь?! – спросил темный силуэт и выпустил из своей утробы дымное облачко Ефимова.
Другой Ефимов, тот, что был из крови и плоти, вдохнул свою
