этот проклятый, про все, что здесь происходило, тем оно безопаснее. Но, – добавила она, показав на черный ежедневник в руках Сани, – ты и сам это понимаешь. Больно легко их позвать. Даже случайно можно. Сидишь себе дома, как всегда сидел, и тут вдруг одна из лампочек перегорела, ты и не заметишь. И не узнаешь, что один, всего один-единственный лучик попал на стекло под правильным углом при правильном освещении. И только услышишь странные звуки, будто кто-то шебуршит за окном или будто галька в стекло с порывом ветра попала. А когда поймешь, что к чему… И уж конечно, лучше бы никому не знать, что они вообще существуют. Чтобы никто не решил позвать их специально.
– Специально… Как Богданов?
Валентина кивнула и жестом позвала их на кухню.
– Саш, что происходит? – не унималась Ирина. – Эти твари, они и за тобой приходили? Как за Маришкой?
И тут до Сани наконец дошло. Не за Ириной они охотились. Точнее, и за ней уже тоже, но это потому, что она рядом оказалась. Он вспомнил разговор Гены с коллегой, который невольно подслушал вчера. Девочка была вся в крови, говорил он. И, видимо, был прав.
– Я… даже не знаю, – сказал Саня, – с чего бы начать…
Он заметил обои и ткани, которые закрывали окна. И картинка показалась ему уж больно знакомой. Когда они переехали в Москву, первое время их окна были именно такими.
Валентина перехватила его взгляд и сообщила:
– Это твоя мать придумала. Говорила, что помогает… Не сильно, но все же лучше, чем совсем без этого. А все-таки какой-то способ она нашла. Как-то спасла тебя. Рассказывай, Кузнецов.
Саня сглотнул. От попыток восстановить события того вечера голова заболела так, как будто… Как будто череп его все еще не сросся после удара автомобиля…
– Помню, как Богданов меня сбил. Помню боль, и больно было везде, не где-то в одном месте… Никак не мог открыть левый глаз, почему-то не хватало сил. А еще было мокро везде и холодно. Потом помню, как меня трясет в машине, от тряски боль стала еще сильнее, и я закричал. И помню больницу. И там тоже были крики, но не только мои. Врач и та старая медсестра, они кричат на моего отца, что он с ума сошел и нельзя везти меня черт-те куда, меня трогать-то опасно. Но он пробивается, хватает меня, и мне опять так больно, что уже нет сил кричать… А потом дом, мы поднимаемся по лестнице. И комната – вся в стекле, и там стояла какая-то аппаратура – большая настольная лампа, но с кучей кабелей и переключателей. Напротив нее тоже стекло стояло, размером с дверь. Меня положили перед ним прямо на пол… И я видел вас, Валентина.
Женщина дернулась, как от удара, но промолчала. А Саня вспоминал дальше…
Да, в комнате было полно людей. Мать и отец ближе всего, они все никак не отходили, а мама даже пыталась гладить его по голове, но ей это было неудобно, и она боялась навредить еще сильнее. Они были напуганы, она рыдала, да и отец едва сдерживал слезы. А потом в комнату зашел седой мужчина в белом халате и гаркнул на всех, заставляя замолчать. Люди расселись прямо там, на стекле, сложив под себя ноги. И даже мама с папой подчинились приказу мужчины и отошли. На их мольбы он ответил, что сделает все возможное.
Потом был свет. Тусклый, он таким и оставался, но к нему стали добавляться цвета и оттенки, переливались прямо в воздухе, а может, и в голове самого Сани. Ни до, ни после он не видел такого буйства красок. А затем он почувствовал их.
– Ангелы…
Это не он произнес тогда, этот шепот он слышал из уст людей в комнате. Они впали в транс. А Саня, наоборот, стал осознавать все гораздо четче: боль отступала, и мысли стали понемногу проясняться. Он увидел неясные тени на стекле – где-то там, в его глубине, они брели в его сторону и становились все ближе. Оттуда же, из глубин стекла, исходил и безумный поток красок и цветов.
– Просим вас, ангелы, во имя Господа, спасите моего ребенка! – прокричала мать, ломая руки.
– Спасите его, спасите! – вторили ей голоса остальных.
А потом тени оказались действительно близко. И одна из них потянулась к нему. И не уперлась в стекло, как он ожидал, а начала выдавливать его. И вот тогда он закричал, на этот раз уже не от боли.
Он увидел, что именно тянется к нему из стекла, и оно не было ангелом. Тварь походила на мерзкую пародию на человека, лысая и костлявая, с острыми наростами на локтях, плечах и даже голове. Последняя была лишена вообще хоть каких-то отверстий, но затем по тому, что можно было бы считать лицом, прошлись судороги, будто сокращались мышцы кишечника. И на плоском «лице» стали намечаться линии, а затем распахнулась огромная, от уха до уха, щель пасти.
Тварь тянулась к Сане, который не мог ни отодвинуться, ни сбежать. Уродливая лапа существа нависла прямо над его лицом, в каких-то двадцати сантиметрах. Саня кричал, но не слышал себя, а хуже всего было то, что никто не приходил ему на помощь. Люди застыли: их мертвые, ни единого движения мысли, глаза зачарованно смотрели на эту лапу. Кто-то сидел с глупой улыбкой, другие – с восхищением или даже блаженством на лицах.
А существо из глубин стекла сжало кулак, его когти впились в собственную ладонь. И когда тварь ее распахнула, кровь брызнула повсюду. Целым фонтаном, щедрыми струями разливалась во все стороны, заливая стеклянный пол вокруг, но хуже всего – она попадала Сане прямо в рот, и как он ни старался, не мог увернуться или прекратить это. Кровь твари обжигала его, сводила горло судорогой, заставляла захлебываться, но продолжала стекать по гортани в его внутренности.
Он увидел, как кто-то подставил пустую бутылку из-под газировки, благоговейно протянув руки и склонившись в поклоне. Этот человек наполнил бутылку до середины, когда все вдруг прекратилось. Кровь перестала литься, а лапу существа вновь затягивало в стекло. Оно билось в него, оставляя отпечатки второй своей лапы, и другие твари присоединились к нему – стучали в стекло и царапали его, силились выбраться, но врата, открытые седым мужчиной, были ненадежны и начали закрываться.
А Саня увидел, что и сам он израненной своей рукой пытается тянуться к ускользающей твари. Она звала его не голосом, но инстинктами, хотела, чтобы они
