от усталости, и отправлялась в чудесные вылазки — в том числе в огромные сады покойного Генри Хантингтона в Сан-Марино. Мы вместе пекли печенье, готовили еду и занимались самыми обычными домашними делами, потому что прислуга отдыхала до первого января; и ничто из этого не казалось работой, потому что мы делали всё вместе.
Шеф Луиджи Латтуада, отдыхавший в приморском отеле в Мексике, пять дней подряд — с двадцать шестого по тридцатое декабря — посылал телеграммы. Адресованы они были не Франклину и Лоретте, а мне, Гарри, Гертруде и Изадоре. Никто из нас прежде не получал телеграмм, поэтому первая показалась нам настоящим волшебством, а следующих четырёх мы ждали с огромным нетерпением. Тексты, в том порядке, в каком они приходили, были такими: чудесно провожу время без вас; совсем по вам не скучаю; когда мне приснилось, что вы заселились в отель, я проснулся с криком; если вы сюда приедете, я сброшусь со скалы в море; если подумать, то, если вы сюда приедете, я лучше сброшу со скалы вас. Каждая из пяти была подписана: ваш горячо любимый шеф. Одно было несомненно: мистер Латтуада не только великолепно готовил, но и, бывая в шутливом настроении, прекрасно знал, что именно понравится его публике.
В канун Нового года после ужина мы сидели в библиотеке со стаканами слегка сдобренного спиртным эгг-нога и слушали записи Дюка Эллингтона и его двенадцати музыкантов. В восемь часов — когда на Восточном побережье было уже одиннадцать — Франклин настроил радио на Чика Уэбба с оркестром, игравших в гарлемском Савой-болруме. Этот джаз, этот свинг, уже нельзя было остановить. Стоило услышать его один раз — и ты понимал: это будет музыка нашей жизни. Так и вышло на все тридцатые годы и на войну.
В полночь мы были в саду, вооружённые бенгальскими огнями, и рассекали тьму сверкающими клинками света. Шипение и потрескивание, запах порохового дыма, аромат химикатов, придававших искрам цвет, крошечные огоньки, как светлячки, рождавшиеся и тотчас исчезавшие, — всё это было волнующе и прекрасно с той минуты, как Франклин зажёг первый огонь, и до тех пор, пока последний обугленный прутик проволоки не выплюнул из себя последние слабые искры.
Лоретта сказала, что пора спать, и в ответ мы дружно застонали, запротестовали и вообще пришли в великое смятение. Мы были бодры как никогда! Мы просто не могли заснуть ещё много часов! Полночный бой, конечно, открыл новый день, но он ещё и закрыл старый мир, распахнув новый. Нам требовалось несколько часов, чтобы приспособиться к этим новым обстоятельствам. Лоретта улыбнулась и дала нам пятнадцать минут, после чего они с Франклином ушли к себе на ночь.
Мы, члены клуба Клайда Томбо, заранее условились устроить тайную охоту за привидениями после полуночи, когда взрослые лягут. Прежние поиски не дали ничего сверхъестественного. Брат и сёстры уже были готовы допустить, что в «Брэме» пока ещё никто не умирал и что, быть может, они просто дали слишком большую волю своему воображению. Однако мистер Райнхардт время от времени травил мышей и крыс, главным образом в гараже и рядом с ним. Было тревожно думать, что по дому по ночам могут красться целые полчища крысиных призраков, выискивая способ нам отомстить. Если это и вправду было так, разумнее всего было бы добыть доказательства и убедить экзорциста по грызунам изгнать их духов из «Брэма». С такой затейливой теорией можно было выстроить отличную игру, и ночь вроде бы должна была принадлежать нам.
Однако, пока мы стояли в тёмном саду, где едкий запах бенгальских огней медленно выветривался, усталость навалилась на нас быстрее, чем мы ожидали. День выдался таким долгим и утомительным, что мы решили отложить охоту на призраков-грызунов до конца месяца. Мы разошлись по комнатам, слегка досадуя на себя за то, что нам не хватило сил осуществить свои мятежные намерения.
Первые часы 1931 года Рафаэль проспал на моей кровати, громко посапывая. Мне приснился призрачный Крысолов, который вёл через тёмные комнаты и коридоры бесчисленные толпы красноглазых крысиных духов, пока мы спали. Когда я увидела, что этот призрачный Крысолов — Капитан, я начала тихо вскрикивать от ужаса. Полностью я от этого не проснулась, но потревожила сон моей овчарки. Рафаэль придвинулся ко мне, положил голову мне на плечо и стал лизать мою шею, пока я не проснулась с судорожным вздохом и не села на постели, откинув подушки.
После нескольких месяцев отсутствия Капитан за две недели уже во второй раз прокрался в мои сны. Как и прежде, я сказала себе, что эти визиты ничего не значат. В конце концов, если подумать, сколько лет я прожила под игом хозяина аттракциона уродцев, мне следовало бы каждую ночь видеть о нём ужасные сны.
Маленький электрический ночник в виде свечи рассеивал худшую часть темноты. В этом слабом сиянии я спокойно легла снова, отказывая Капитану в какой бы то ни было власти надо мной. Я повернулась на бок и оказалась лицом к лицу с Рафаэлем. У него была привычка не отводить взгляда, пока смотрю я. Я снова и снова проводила затянутой в перчатку рукой по его боку и сказала:
— Иногда мне кажется, что когда-то мы с тобой уже долго странствовали вместе по дороге из Ниневии в Мидию.
Он трижды ударил хвостом по матрасу, но что именно это значило, я не знала.
Я тревожилась о том, какое несчастье может обрушиться на мою новую семью, но следующие три года оказались для Фэрчайлдов добрыми. Мы прожили пору тепла и мёда, хотя за стенами Брэмли-Холла события, казалось, всё время двигались к чему-то холодному и горькому.
Часть вторая
1934
Второй сон в голубых тонах происходил в Музее диковин. Дождь барабанил по натянутому полотнищу шатра. На обозрение были выставлены только два человеческих уродства. Я была единственной платной посетительницей.
Первый закуток венчал транспарант с надписью Жадность. На помосте за столом сидел Капитан Фарнам, ложкой зачерпывал золотые монеты из миски и ел их с ненасытной жадностью. Пока он ел, зубы у него ломались и кусками падали на стол, но ему не было до этого никакого дела.
Следующий экспонат назывался Зависть. Здесь Капитан был одет в смокинг фокусника. Из цилиндра он вытащил голубя со связанными крыльями, так что тот не мог летать. Капитан сунул птицу обратно в цилиндр, выхватил пламя прямо из воздуха и швырнул огонь на голубя.
В ужасе я бросилась назад, ко входу, и
