Мы повидали столько мест на этой машине. Это чудесная, чудесная машина, и я люблю её.
Бармен вернулся, пересекая парковку, держа над головой газету. — Шериф едет, — сказал он, остановившись прямо перед решёткой «Маверика». Он заглянул в тёмный салон, как будто разглядывая рыбу в аквариуме. — Он пытался заставить меня объяснить ситуацию, что звучит чертовски нелепо. Думаю, он едет просто, чтобы взглянуть на это самому.
Повернувшись к бармену, парень в кепке «Марлинс» сказал: — Вы думаете, мы можем подогнать другую машину сзади и соединить выхлопные трубы к…
— Заткнись уже с этой хренотенью! — рявкнул картёжник. Его тон был достаточно убедительным, чтобы фанат «Марлинс» забыл свои слова посередине фразы.
— Вы все кучка чёртовых имбецилов, — заявил мужчина в майке и трусах, отказавшийся как одеваться, так и покидать свой дверной проём. — Жаль, у меня нет моей чёртовой видеокамеры.
Всё это происходило очень близко от Дэвида, но Дэвиду было неинтересно. Закончив свой круг вокруг машины, он снова остановился у двери водителя, колени слегка подогнуты, глаза превратились в щёлки, нос всего в двух дюймах от стекла. Он впивался взглядом в плоть незнакомца, который сидел всего на несколько коротких дюймов дальше… и всё же был так невозможно далеко и недостижим. За исключением борьбы с замком, незнакомец не двигался с тех пор, как Дэвид впервые заметил его в машине. Он оставался сидеть за рулём, его лицо — размытое пятно тени и света, его глаза — далёкие и остекленевшие, подбородок прижат к грудине. Кулак незнакомца оставался над кнопкой замка (хотя с изогнутым в замке ключом Дэвид не думал, что это сильно меняло дело), кожа его костяшек и пальцев — желтоватого, болезненного цвета. Его ногти были длинными и грязными, с грязью под ними. При ближайшем рассмотрении Дэвид мог разглядеть тонкие чёрные волоски, торчащие из его костяшек. Он мог различить гравированную решётку пор на коже мужчины, крупных, как ямочки на мяче для гольфа. Он мог разглядеть потёртую и грязную манжету рубашки мужчины, целый дюйм её, прежде чем она исчезала в рукаве твидового пиджака.
Он вспомнил слова мужчины, теперь ясные, как звон колокола в его голове, как залп автоматического оружия: «Бог обрёк нас на жалкую судьбу».
Поднимаясь взглядом по руке незнакомца, глаза Дэвида задержались на его хрупкой груди, кроткой и птичьей под тяжёлой тканой материей пиджака; задержались на выступающей округлости левой скулы незнакомца, на пушке его бороды, на остром, как мачта, профиле носа…
И, святый боже, неужели он только что увидел…
Дэвид моргнул и обнаружил, что не может отвести взгляд от внутреннего замка двери пассажира. Кнопка была поднята; дверь пассажира была разблокирована.
«Невероятно», — подумал он. Он чувствовал, как его руки снова сжимаются в кулаки, и, несмотря на ледяной дождь и хлёсткий ветер, он также ощущал тонкую плёнку пота, расползающуюся по спине, плечам и под мышками.
Чёртова дверь пассажира была разблокирована.
Ему нужно было каким-то образом обойти машину с другой стороны, не дав понять, что он это заметил. Незнакомец казался отрешённым от реальности, едва осознающим окружающее, но Дэвиду не составило труда вспомнить ту слепую лёгкость, с которой мужчина прижимал кулак к кнопке, когда он впервые попытался воспользоваться ключом, чтобы отпереть дверь. Дэвид Грэхем не был сострадательной, чуткой душой — он редко пытался отождествлять себя с эмоциями других людей, — но всё разом он почувствовал духовное родство с этим незнакомцем, какое-то трансцендентное слияние духа, и сразу понял, что не стоит недооценивать этого человека.
«Вот почему он не смотрит на меня, — подумал он. — Один взгляд в его глаза, и я смогу прочитать его как открытую книгу. Точно так же, как он читает меня. Точно так же, как он читает всех здесь сегодня вечером. Это всё игра, разве нет?»
Но нет — не игра. Он не знал, что это, но это определённо была не игра.
«Бог обрёк нас на жалкую судьбу», — подумал Дэвид и поёжился.
Дождь начинал затихать. Дэвид медленно поднялся из своего полуприседа. Отражение его лица в окне водителя отступило, когда он поднялся. Это было всё, что он мог сделать, чтобы отвести взгляд от кнопки замка двери пассажира. Но он был осторожен, чтобы не выдать себя, и сделал несколько уверенных шагов назад, руки всё ещё в карманах. Он мог попытаться открыть дверь пассажира одним из двух способов…
— Дэвид. — Это была Рода рядом с ним.
— Не сейчас, — сказал он.
— А что если приедет полиция, а он всё равно не выйдет?
— Они его вытащат, — уверил он её, всё ещё разглядывая профиль незнакомца.
— Думаешь, им придётся его застрелить, Дэвид? Думаешь, дойдёт до этого?
— Нет, — сказал он, — конечно нет. Не глупи.
— Но некоторые из людей…
— Замолчи, чёрт возьми! — выкрикнул он, и его голос прозвенел над дождём и над гулом беспокойной толпы. Головы повернулись в его сторону. Крошечная индианка сверкнула на него взглядом из-под полиэтиленовой обёртки своего дождевика с капюшоном. Только мокрая газета в руке бармена шевелилась, хлопая на ветру.
Рода смотрела на него — частично обиженно, частично испуганно, частично в недоумении. Это была Рода Ларкин в её самый истинный момент, понял он тогда — что в передряге (как говаривала Миранда) истинная
