благодарнее за случившееся — и не чувствовал себя перед этим более смирённым, — чем я. Я любила их и их детей сильнее, чем могла выразить словами. Мир без Герти был бы не тем миром, с которым я смогла бы примириться.
Лоретта сказала, что позже днём нам с ней надо бы посидеть вместе и поговорить о многом важном. Я согласилась, потому что ещё ни один день в моей жизни не поднимал столько серьёзных вопросов, требующих обсуждения, — и это ещё до полудня. В четыре часа она должна была прийти ко мне в апартаменты.
Я не завтракала. Но даже если бы до обеда оставалось не два часа, а он уже стоял на пороге, я всё равно не села бы за тарелку с самыми восхитительными творениями шефа Латтуады. Меня одолела усталость, не похожая ни на что, испытанное мною прежде. Разум мой оставался ясным. Но изнеможение было не только в мышцах, сухожилиях и костях. Я чувствовала себя так, будто меня выскоблили изнутри или какая-то жизненно важная субстанция частично ушла из меня, и теперь надо было дать этому резервуару вновь наполниться, прежде чем я снова стану собой. В гостиной моих апартаментов я устроилась в кресле. На ламповом столике рядом ждала книга — «Взгляни на дом свой, ангел». Но в тот момент история, которую я проживала сама, интересовала меня сильнее любой книги.
Я вспомнила, как болезнь Герти вышла из неё и прошла через меня, из-за чего у меня помутилось зрение, прежде чем я потеряла сознание. Я была не совсем уж той медицинской невеждой, какой притворялась, когда пыталась морочить голову больничному персоналу. Я знала, что тот мой коллапс был вазовагальным приступом. Когда кровяное давление падает слишком низко, мозг не получает достаточно кислорода, чтобы поддерживать все регулируемые им функции, и потому устраивает как бы частичное отключение, чтобы системы работали хотя бы вполсилы, пока давление не поднимется. С Рафаэлем мне казалось, будто я открыла дверь и выпустила его болезнь наружу. Но теперь, с Герти, я поняла: я приняла её болезнь из неё в себя. Она не прошла через меня мгновенно; какое-то недолгое время, может быть минуту, я сама страдала от септического шока, моя кровь была отравлена стафилококковыми токсинами, столь же сильными, как те, что едва не убили Герти. Каким-то способом, о котором я даже не подозревала сознательно, я изгнала из себя бактерии и токсины, оправившись от самого краткого случая септического шока в истории. И вместе с этим пониманием пришло откровение, истинность которого я знала наверняка: каждый раз, когда я спасаю кого-то от смерти, моя собственная жизнь укорачивается — на недели, или месяцы, или годы. Таков замысел некой власти, которую я не могу назвать, по закону, который я не смогу оспорить ни в каком суде, ради цели столь же таинственной, как и причина, по которой я родилась такой, какова я есть. Я дорожила жизнью и людьми, которые делали мою жизнь осмысленной, но смерти я не боялась. Я давно знала: всякий дар, которым действительно стоит обладать, имеет свою цену. Эта цена не бремя; именно цена — не в деньгах, а в жертве, и показывает нам, что следует ценить превыше всего. Герти была жива. Жива.
И в тот миг меня осенила вспышка того, что мастер Дзен назвал бы сатори — внезапным просветлением. Другие сказали бы, что это понимание было ниспосланной благодатью. Этот дар всегда был моим, с того самого дня, как я родилась; однако он оставался нераспечатанным, потому что та личность, которой я была в течение семнадцати лет, еще не была девушкой, чье сердце полностью сформировалось. Несмотря на все чудесные книги, которые меня формировали, я так и не развила в себе той степени сострадания, которая вынудила бы меня осознать и использовать мою целительную силу. Рядом с Капитаном я была нелюбима и сама не умела любить. Любовь оказалась ключом, который отпер мой дар. Моя любовь к этой семье — к моей семье — и их любовь ко мне придали моему искривлённому сердцу его полный, предназначенный ему облик: сначала ради Рафаэля, когда его отравили, а теперь — ради Герти. В известном смысле это они исцелили меня своей любовью, сделав возможным, чтобы я исцеляла их.
Хотя я была измучена, во мне жило и ликование. То, что такая, как я, — дурное порождение, выкрученное в бытие равнодушной Природой, так долго бывшее чудовищем, жалкой уродливостью, предметом сострадания, — вдруг обнаружила в себе благородную цель и силу эту цель исполнить, казалось подтверждением того, что даже падшие воробьи живут не напрасно.
Мне вспомнилось, как шеф Латтуада открыл дверь клубу Клайда Томбо, держа в руках экземпляр «Повести о двух городах». Должно быть, я уже дремала, потому что воспоминание было неточным — наполовину память, наполовину сон. Вместо того чтобы спросить, зачем мы пришли, он сказал:
— Вы прекрасно знаете, зачем сюда пришли. Иоанн, пятнадцатая глава, тринадцатый стих. А теперь не желаете ли кусок пирога?
Я уснула в кресле.
В фантазии спящего, подёрнутой фальшивым лунным инеем, я стояла на своём балконе. Я взобралась на балюстраду. В деревьях спали пурпурные ласточки. Белые кролики видели сны в своих норах. Пренебрегая тяготением, я шагнула с балюстрады и пошла по ночному воздуху над садами, на восток, прочь от большей части тесно сгрудившихся пригородов. Внизу по дорогам не двигалось ни одной машины. Земля, над которой я плыла, становилась всё безлюднее; кое-где попадались фермы и поля в пору роста. Я знала, что это уже не Калифорния. Наконец я начала опускаться к семейной ферме, знавшей более благополучные времена. Сарай с прогнувшейся спиной, кособокий силос, конюшня и двухэтажный дом — всё настолько обветшалое и облезлое, что в лунном свете казалось посеребрённым. Я проплыла призраком через луг к дому, но остановилась, когда ко мне сквозь высокую траву понеслись бледная лошадь и бледный всадник. Меня нельзя было увидеть, потому что я присутствовала там лишь духом. Лошадь, с выпученными от ужаса глазами, пронзительно ржущая, несла на себе долговязую фигуру, которая то казалась нескладным мальчиком, то богомолом. Всадник кусал кричащую лошадь за шею.
Глава тридцать третья
Через два дня после того, как Герти оправилась от септического шока, Лоретта сидела со мной в гостиной моих апартаментов и рассказывала о давних утратах своей жизни и о том, как познакомилась с Франклином. Была ли я просто другом семьи или приёмной дочерью, её
