не станет ли писательницей.
— Мне всего восемнадцать, Адди, я всё ещё в своём чёртовом коконе, прохожу стадию куколки. Не знаю, стану ли бабочкой или просто молью. А может, я неполноценная куколка, которая просто засохнет в коконе и никогда ни во что не превратится.
— Ты не неполноценная куколка, — заверила я её. — Ты куколка высшего сорта. Ты изумительная куколка.
— Да уж, только когда я читаю написанное, мне кажется, что это блестяще, а через пять минут — что это дерьмо. То прекрасно, то дерьмо, то прекрасно, то дерьмо. Может, у меня и будет карьера, если существует рынок прекрасного дерьма.
— Может быть, тебе просто нужна обратная связь.
— Чёрта с два. В восемнадцать лет никому не идёт на пользу, когда ему начинают давать советы по письму. Нужно самой отпинать своё эго, пока оно не покроется шрамами и вмятинами, и только тогда, может быть, ты будешь готова к отзыву. Может, это бывает в двадцать. В двадцать пять. Откуда мне знать когда? Мне всего восемнадцать.
— Некоторые знаменитые писатели — не многие, но некоторые — в восемнадцать уже писали весьма неплохо.
— Нет, только не говори мне их имена! Зависть — ужасная штука. Если они умерли, мне захочется надругаться над их могилами. Если живы — захочется уложить их в могилу.
— Может, форма, с которой ты бьёшься, — рассказы, повести, — просто не твоя. Может, тебе стоит попробовать сценарии.
— Что — и броситься в семейный бизнес? Ну уж нет. — Она схватила декоративную подушку и прижала к груди, словно защищаясь от стрел. — Даже если бы я оказалась величайшим сценаристом на свете, все сказали бы, что я пробилась наверх только из-за родителей и потому, что с моей чудной рукой мне больше ничего не оставалось, кроме как ехать на семейной фамилии. Все считали бы это смесью непотизма и карьеры на жалости. Я хочу писать романы, которые сминают тебя при чтении, так трясут сердце, что оно разваливается напополам, — чтобы никто даже не замечал моей странной руки. А если и замечали, то сами захотели бы такую же, потому что любили бы мои книги так сильно, что странная рука стала бы крутой.
— Что ж, по-моему, это вполне разумное честолюбие.
— Ничего подобного. — Она вздохнула.
— Не разумное? — спросила я, изображая недоверие.
— Не то чтобы все захотят себе такую руку. Но я правда хочу давить людей, совсем их раздавливать эмоционально и разносить им сердце на куски — в переносном смысле. О, и ещё заставлять смеяться. И любить героев.
— Значит, я правильно понимаю: при всём этом насильственном раздавливании ты всё-таки хочешь, чтобы читателю после твоих книг хотелось жить?
— Трудновато было бы набрать аудиторию, если бы мои тексты доводили людей до самоубийства. — Она отложила подушку. — Я ведь пришла сюда как трагическая королева, да? Сделай вид, что ничего этого не было.
— Милая, ты уже два года колотишь по клавишам. Может, было бы полезно услышать мнение читателя. Писатели пишут не для того, чтобы их читали только они сами, но и другие люди.
— Откуда это у тебя? Мне никогда не приходило в голову посмотреть на это так. Это что, Шекспир? — Она вздохнула и покачала головой. — Не слушай меня. То есть слушай, но не принимай близко к сердцу ничего, что я говорю.
— Кто-то только что что-то сказал?
— Знаешь, в чём дело? — спросила она. — Иззи там, в большом мире, поёт с оркестром, живёт своей мечтой, а я буксую на месте.
— На следующей неделе она приедет домой на три дня. Мы можем среди ночи наброситься на неё и как следует её отметелить.
— Мать с отцом не одобрят насилие в «Брэме».
— Мы знаем, где она остановится в Сан-Диего, когда уедет отсюда. У тебя есть водительские права. Ты можешь в любое время взять семейную машину. Нам нужна только бейсбольная бита.
— Сомневаюсь, что мне от этого станет легче. Всё-таки я её люблю. — Она подалась на край дивана и наклонилась ко мне. — Может, мне и правда помог бы чей-то отзыв.
— И почему это не пришло мне в голову?
— Ты могла бы прочитать одну повесть и высказать честное мнение? Жёсткое и правдивое, безо всякого сюсюканья?
— Да.
— Если это дерьмо, ты не станешь щадить меня?
— Если понадобится, я тебя выпотрошу.
— Правда?
— Правда.
— Как чудесно. После того как ты разнесёшь меня своей правдой, можешь потом чуть-чуть меня понянчить.
— Если только вещь не настолько хороша, что никакое сюсюканье тебе не понадобится.
— Вот это было бы диво.
— А как называется эта повесть?
— Я написала несколько. Надо решить, какую дать. Мне придётся перечитать их все и подумать. Дай мне пару дней. Дай неделю. Я хочу выбрать правильную. Наименее дерьмовую. Дай месяц.
Я подалась вперёд в кресле, потирая руки, как злобная ведьма из сказки.
— В следующий четверг утром Иззи уедет отсюда. Рукопись я приму от тебя не позднее пятничного ужина. Если обещанная повесть не будет предоставлена, то, вернувшись к себе, ты обнаружишь очень большую кучу дохлых крыс, которых должна будешь напрясть для меня в золото.
— Хм. Вообще-то обычно это солома.
— Да, обычно солома. Но на этот раз — крысы. Большие, сочные, подгнившие дохлые крысы.
Неделя прошла. Изадора приехала на три дня и в четверг уехала обратно в Сан-Диего. Когда в пятницу к ужину мы впятером вошли в столовую, я нарочито заглянула под свой стул, и Лоретта спросила, не уронила ли я чего.
— Нет. Мне показалось, я увидела одну из игрушек Рафаэля — ту, что похожа то ли на белку, то ли на крысу. Но тут ничего нет. Просто тень.
Когда мы расселись, Герти сказала:
— Если ты ищешь кучу крыс, не трудись искать у меня в комнате. Мне куча крыс не требуется.
Лоретта сказала:
— С какой это стати Адди искать кучу крыс?
— У нас что, завелись крысы? — спросил Франклин. — Мыши в гараже бывали, но крыс никогда, уж тем более в доме.
Салаты уже стояли перед нами, и Герти, взяв вилку, сказала:
— После того как гамельнский крысолов увёл крыс в реку, в Гамельне ни одной не осталось. Он мой герой.
