Она без труда могла припомнить добрую дюжину рассказов, когда с презренных прелюбодеек заживо сдирали кожу под крики и улюлюканье толпы, как женщин, после прилюдного освидетельствования, забрасывали камнями, травили собаками. На дворе был двенадцатый век. Правда, он шел к концу. Может быть, поэтому ее муж немножко опомнился и начал разыгрывать роль цивилизованного супруга как в опочивальне, так и на людях. Он прекратил истязать ее бедное тело. Впрочем, хорошо и то, что за недели страданий граф ни одного раза не унизил ее на виду у всех. Обычно это было просто холодное безразличие.
Мили оставались за спиной, часы уплывали в вечность. Возможно, ее месячные нарушились из-за того, что она слишком нервничала, опасаясь, что их с Гвионном тайна будет открыта. Хорошо бы проснуться завтра, ощутить знакомую резь в животе, и знать, что пока все сходит с рук.
Гвионн вел Звездочку медленной рысью. В Ля Фортресс у него была запасная лошадь, подарок графа Этьена — массивный боевой конь по кличке Титан. Звездочка уже дряхлела и была слишком хрупкой, чтобы нести на себе воина в полном боевом облачении, доспехах, шлеме и кольчуге. Но сегодня Гвионн был налегке, вместо кольчуги на нем была кожаная куртка, вместо панциря — балахон паломника. Мастерски управляя лошадью, он получал удовольствие, то пуская ее рысью, то заставляя идти медленным шагом. Каждая клеточка в Арлетте вскипала от его присутствия. Чтобы не выдать себя, она опустила взгляд на заплетенную в косички гриву Изельды.
— Извините, господин граф, — вежливо обратился к своему сеньору молодой рыцарь. — Хочу сообщить вам, что эти дома там, вдали — Белькастель. Здесь дорога поворачивает от берега реки.
— Благодарю тебя, Леклерк. Сколько еще нам осталось пути?
— Мили две, от силы три.
— Отлично. Значит, мы будем в Рокамадуре до темноты?
— Без особой спешки, господин.
Арлетта даже спиною чувствовала горячий взгляд Гвионна.
— Вы не устали, госпожа графиня? — вежливо спросил он, и несмотря на то что она смотрела в сторону, он видел, как ее зеленые глаза заблестели при звуках его голоса.
— Нет, я не утомлена, сэр Гвионн, но мне хочется побыстрее добраться до Рокамадура, — последовал ответ.
Расставшись с видом на речную гладь, по которой путешествовали немощные пилигримы на своих барках и лодчонках, паломники направились по дороге, ведущей через поля, и вскоре достигли другой речки, скорее ручейка, с названием Альзу. Двигаясь по ее долине, они вскоре увидели проход между холмами, откуда в монастырь вела прямая дорога. Слева от них в небо вздымался утес из белого известняка, а под самыми облаками кружила пара орлов. Наверное, их гнездо было где-то в расселинах этой скалы.
Рокамадур не было еще видно, но он должен был находиться где-то за поворотом скалы, поскольку в долине, где даже днем было пасмурно от нависающих скал, стояла деревушка, кишмя кишевшая одетыми в черное монахами и пилигримами в серых хламидах. От десятков очагов в весеннее небо поднимались дымки, но жареным мясом не пахло — в деревне варили похлебку из одних бобов и гороха, так как еще не кончился Великий пост. Вся долина Альзу была усеяна палатками паломников.
Нищие вытягивали к новоприбывшим искалеченные конечности, откидывали на затылок истрепанные до последней степени капюшоны, открывая взору бельма вместо глаз.
— Милостыню! Во имя блаженного святого Амадура, милостыню! — наперебой кричали они.
Между пилигримами вертелись разносчики и уличные торговцы, выкрикивая свои товары — хлеб, кислое вино, памятные медальоны, по-французски называвшиеся sportelles, а на языке longue d’oc — senhals.
Разрешение на торговлю этими медальончиками давалось аббатом Тулля, в чьем непосредственном подчинении находился монастырь и паломничий городок, и часть дохода шла по закону в церковную казну. Их имели право покупать только пилигримы, полностью завершившие паломничество и получившие отпущение грехов, но как обычно бывает, часть этого товара попала в руки бродячих торгашей, которые торговали ими направо и налево дешевле, чем сами монахи. Расходились они с завидной скоростью, не хуже горячих пирожков в ярмарочный день. Арлетта удивлялась людям, которые, считая себя верующими, покупали неосвященные безделушки у первого встречного-поперечного.
Эти senhals на обратном пути надевались пилигримами как свидетельство того, что они и на самом деле посетили Рокамадур и оставили там часть своих сбережений. Это был предмет особой гордости паломников того далекого века — нашивать такие эмблемки себе на плащи или шляпы. Значок Рокамадура был овальной формы, с грубо отлитым барельефом, изображающим Деву на троне с младенцем на руках.
Графиня заметила, что кое-кто из паломников гордо носит просверленные в нескольких местах раковины морского гребешка — это означало, что они возвращались из Сантьяго-де-Компостелла. Некоторые нацепили ключи святого Петра — свидетельство о том, что они оставили бремя грехов в Риме. Те, у кого была вся шляпа в значках, расхаживали между палатками с важным видом. Среди пилигримов то и дело возникали свары и склоки по самым незначительным поводам.
Арлетта с любопытством искала взглядом пилигримов с засохшей пальмовой веткой, что значило, что они были в самом святом изо всех святых мест — в городе Иерусалиме. Но таких не находилось.
Парень с целым ворохом неосвященных эмблемок словно из-под земли вырос перед самым носом у Изельды, шустро протиснувшись между Арлеттой и ее мужем. Его макушку украшала копна свалявшегося черного войлока, некогда бывшего волосами, никогда в жизни не мытыми и не чесаными. Кислая вонь, шибанувшая в нос Арлетте, подтверждала это. Его серая туника была изорвана в лохмотья, и казалось, что если ее попытаться выстирать, то она разлезется на лоскутки. На кожаном шнурке, повязанном крест-накрест на плечах и под мышками, болтался большой грубо вырезанный деревянный крест, ударяя владельца по груди при каждом его движении.
— Sportelle, мадам? — заискивающе предложил он, и кривые пальцы с желтыми грязными ногтями сунули серебряную эмблемку прямо графине под нос. Он облизнул губы и оскалился в улыбке. Оказалось, у торговца не хватает передних зубов, как и у ее мужа.
— Нет, не нужно, — отвернулась Арлетта, задерживая дыхание, чтобы не чувствовать запаха протухшей кислятины. Женщина учтивая, она старалась не показывать открыто свое презрение.
— У меня есть и золотые, если серебряные для вас слишком дешевы, высокородная дама!
Торговец, не встретив сочувствия, переключился на графа Этьена, который исподлобья посматривал на его уродливую физиономию.
