того, чтобы остаться, подкрепив их непристойными картинками, большая часть которых представляла собой вариации на одну и ту же тему: как он задирает это ужасное платье и овладевает ею, словно животное. Он перевел взгляд с ее чуть приоткрытых губ на глаза, в которых застыл вопрос, и, поклонившись, направился к выходу.
По дороге в крыло, где находились комнаты членов семьи, Хью ругался на всех известных языках, не в силах забыть то, что испытал в музыкальной комнате. Не удивительно, что его дядя решил снова жениться после стольких лет траура. Ее кипучая чувственность могла бы вдохнуть жизнь и в кусок дерева. Но могла ли она любить графа? Может, ее прельстил титул? Хью не мог заставить себя в это поверить, но также не мог и представить себе Дафну в постели со старым Томасом Редверсом, как бы сильно она ни любила его библиотеку.
Не то чтобы это имело какое-то значение: значение, скорее, имело то, что его положение грозило катастрофой. Он провел рядом с ней меньше одного чертова дня, но уже втрескался по уши. Хью недоставало опыта обуздания собственных страстей, как, впрочем, вообще любых своих желаний. Каким-либо запретам не было места в его жизни. Каждое мгновение после побега из тюрьмы султана Хасана он жил на полную катушку, как поклялся себе когда-то. Особенно он неистовствовал, когда дело касалось прекрасного пола. Хью любил женщин и отдавался своей страсти со всей силой и энергией молодости.
Сегодня ему удалось сдержать свои порывы, но удача не будет сопутствовать ему вечно. Даже если его одержимость приведет к чему-то большему, чем взаимные упреки и разбитое сердце — что было не слишком вероятно, если вспомнить его предыдущие отношения, — союз между теткой и племянником считался абсолютно недозволенным в Англии, даже если между ними нет кровного родства. Черт бы их побрал!
И вот снова он связан по рукам и ногам общественными ожиданиями и собственными противоречивыми желаниями, а ведь именно от этого он в свое время бежал из Англии. Ситуация складывалась чертовски опасная: он словно сидел на пороховой бочке, а его прискорбный недостаток самоконтроля был как открытое пламя на очень коротком фитиле.
Кемаль ждал хозяина в его комнате и открыл рот еще до того, как тот закрыл за собой дверь, но Хью взмолился, не дав слуге заговорить:
— Прошу тебя, только не сегодня. Если это не срочно, давай поговорим завтра.
Кемаль выдавил:
— Нет, не срочно.
Слуга молча раздел Хью и подал любимый халат, а когда замешкался с вечерним туалетом, хозяин сказал, чуть не силой выставляя его за дверь:
— Ты, наверное, устал. Это можешь оставить здесь, — добавил, мягко забирая сюртук из рук Кемаля. — Иди выспись как следует, спокойной ночи!
Хью решительно захлопнул за ним дверь. Этой ночью никто, кроме Дафны, ему не был нужен. И то, чем он хотел с ней заняться, одежды не требовало.
Он налил себе бренди, развалился на кровати, поставив хрустальный бокал на грудь, и, глядя, как он поднимается и опускается, пустился в размышления. Мысли его были заняты холодной загадкой, которую он оставил в музыкальной комнате. Он не был самовлюбленным нарциссом (ну, может, чуть-чуть, самую капельку), но женщины сами бросались к нему в объятия, а для Дафны он явно оставался пока всего лишь помехой, мелкой неприятностью, и это распаляло его интерес куда сильнее, чем кружевное белье и призывные взгляды.
Перед его мысленным взором возникло ее лицо — такое, каким оно было во время обеда, когда она на мгновение показала проблеск чувства юмора.
Хью покачал головой и осушил одним глотком половину бокала.
Эти признаки были ему не в новинку. Когда мимолетные взгляды — как и любые другие — вызывали у него такой интерес, он обычно довольно скоро обнаруживал себя в неловком положении. Он всегда целиком отдавался своей одержимости, стремясь утолить жажду любой ценой и не останавливаясь ни перед чем, пока не получит желаемое. Иногда на это уходила одна ночь, иногда — целый год.
В висках стучало. Хью потер их и поднялся с кровати наполнить бокал, а заодно снять повязку с глаза. Глядя на свое обезображенное шрамом лицо и невидящий глаз в зеркале, он моментально протрезвел и вспомнил, кого перед собой видит. Никакой он не английский джентльмен, а убийца. Он живет ради мести и справедливости вот уже пятнадцать лет — и продолжит так жить, пока не поквитается со своим врагом, даже если на это уйдет остаток жизни. Хью застонал, пытаясь отогнать соблазнительные сценарии, зародившиеся в голове. Он прибыл сюда с одной-единственной целью: защитить Дафну, а не совратить, склонив к порочной связи.
Завтра он поговорит с Уильямом, и они сделают все возможное, чтобы узнать, кто стоит за письмами с угрозами. Как только с этим будет покончено, Хью оставит и соблазнительную молодую вдову своего дяди, и эту страну, и вернется к жизни во имя мести — единственной, какую он знает.
* * *
Дафна бездумно водила рукой по клавишам, размышляя о внезапном уходе Хью. Наверняка он нашел этот вечер мучительно скучным и при первой же возможности сбежал. Ее пальцы вновь сыграли быструю часть сонаты, но глубина музыкальной композиции только еще больше ее взволновала.
Хью наверняка был из тех, кто привык к общению с прекрасным полом: должно быть, в этом он ненасытен, — и дамы не дают ему проходу.
Если верить Ровене, у него было множество любовных приключений. Так с чего бы ему меняться? Наверняка он скоро заскучает и переедет в Лондон, где будет гораздо больше возможностей. Только вот зачем он все-таки вернулся в Лессинг-холл?
Дафна вдруг осознала, что слишком яростно бьет по клавишам, и остановилась. Опустив крышку рояля, она встала и направилась к большому зеркалу в другом конце комнаты. Отражение, как всегда, не порадовало.
Не считая волос, которые она сама признавала красивыми, ничего выдающегося. Глаза хоть и большие, но тусклого светло-голубого цвета, который казался еще бледнее на фоне почти белой кожи и светлых волос. Она плохо видела без очков и была не по моде долговязой, вся в мать. По правде сказать, она не могла припомнить мужчины, которому не приходилось бы задирать голову при разговоре с ней, не считая своего покойного мужа, а теперь еще и племянника.
Нет, думала она, глядя на свое скучное молочно-водянистое отражение, в ее внешности нет ничего примечательного, не то что у Хью Редверса. Едва он успел появиться, как она подпала под его чары. Эта страсть должна
