на них! – Афоня покрутил головой и нахлобучил колпак на лоб.
В версте от их острожца кучумовцы – а кто ж еще вел себя так тихо, озирался да перевязывал коням морды? – расположились под заснеженной грядой.
– Чего им надобно-то? – не успокаивался он.
Ишим, второй сын хана Кучума, назвал себя повелителем Сибирского ханства, хоть его земли давно отошли России. Он дружил с калмыцкими тайшами (ханами). Женился на дочке одного из них, кочевал по степям в среднем течении Иртыша – да недалече от Тобольска – и оттуда посылал татей на русские остроги да деревни. Ишим помер несколько лет назад, осталось после него трое сыновей. Самый старший из них – царевич Азим, следом подрастал Аблайкерим.
– От же нечисть степная, все неймется. Гляди, калмыки – ишь морды широкие какие! – Афоня плюнул на снег. Слюна повисла на бурьяне желтой пеной.
– Взять бы одного из них, – таким же шепотом ответил Петр. – Они сейчас пугливые, ишь как жмутся. И понять ничего не успеют.
Они следили за кучумовцами. Те располагались надолго: то ли отдохнуть, то ли на ночевку. Двое ставили шатер – низкий, крытый светлым войлоком, он сливался с весенним, грязным снегом. Третий разводил костер – кидал хворост, что-то говорил – ветер уносил слова прочь, а потом вытащил заседельную суму и кинул что-то в заплясавший огонек.
– Даже костер разжигать не боятся, черти!
Незваных гостей было пятеро: четверо матерых воинов в легких доспехах поверх теплых халатов, в высоких монгольских шлемах и один отрок в нарядном, даже издали видном кафтане, узкий в плечах. Воины кланялись ему, оберегали от хлопот, связанных с обустройством стоянки, а он все лез – то к костру, то под руку воину, что осматривал луки и сабли.
– Царевич али сын тайши, – шептал Афоня. – Гляди, как обряжен. Возьмем его – воевода наш порадуется.
– А ежели сами в плен попадем?
От холода немели руки да ноги, по спине ползли ледяные змеи. Снег, подтаявший за день, теперь обращался в корку, и к нему примерзали теплые кафтаны. Толстая шерсть не пропускала водицу, в том было их спасение.
Петр Страхолюд и Афоня шевелили пальцами, чуток перекатывались по насту, отлепляясь от него с тихим-тихим треском, но больше позволить себе не могли. Ежели услышат шум, им несдобровать.
* * *
– Да как же так, доченька! Худо? Погляди на меня! – Сусанна будто лишилась разума и повторяла что-то бессвязное, обнимала дочку.
Какая махонькая, совсем кроха. Будто бы и не человек еще, а существо неземное, не готовое к такому. «Доченька, доченька», – говорила она вновь и вновь, а глаза Полюшки были закрыты. Кожа синеватая, ресницы черные, материны…
– Уснула, милая, что же ты? Погляди на меня, погляди.
– Отпусти ее, – велел кто-то рядом.
Приказывать матери… Матери, что держит на руках нежданно уснувшую дочку.
Совсем ополоумели!
Надобно покачать дочку, потом разбудить, прижать к сердцу, пирогами накормить, потешку новую дать.
– Доченька, Поля, ты чего же?
Где-то вдалеке что-то взволнованно говорили, кто-то плакал – мальчонка плакал. Тимоха иль Фомка, а то и оба, не разобрать.
Кидали.
Мяч.
Полетел.
Не виноваты.
Боженька!
Какие-то слова да обрывки их облетали Сусанну, кружили над ней, пытались сесть на щеки, а она отгоняла их. Даже крикнула что-то гневное, мол, не мешайте дочке спать.
– Нюта, Нютонька, макитрушка ты моя. Поди в избу, Богдашка принесет дочку. Принесет, ты не бойся.
Ласковый женский голос обволакивал ее, согревал, баюкал. Ее взяли под белы рученьки, повели по высокому крыльцу, а Сусанна все оборачивалась – несут ли дочку, все ли с ней ладно, не уронят ли в сугроб…
Оказавшись в избе, словно сбросила с себя морок. Велела выбрать лавку пошире да застелить мягким и белым. Принести водицы и соли, красного, непостного мяса и духмяных трав.
Рядом суетились Домна и Евся, они гладили Сусанну по плечам, успокаивали словами добрыми:
– Все обойдется, макитрушка.
– Полюшка сильная.
А Сусанна сползла на пол прямо посреди избы и сказала:
– Ежели дочка помрет, так я следом.
* * *
Сумерки опустились на землю, калмыки скрылись в невысоком шатре. У костра остались двое – воин и тощий отрок.
Взять бы их двоих! Воина – вызнать чего путного. И отрока – как аманата[36], пленника, для сговорчивости калмыцких ханов, что не ведали покоя.
Петр показал рукой вперед: мол, пора. Афоня кивнул, и оба поползли, стараясь быть бесшумными и проворными, движение в движение, точно плясуны. Ружья мешали, закинули их за спины.
Двое у костра о чем-то тихо говорили. «Понимаешь?» – одними губами спросил Петр. Они с Афоней калмыцкого языка не разумели, но всем ведомо, там полно татарских словес.
Оба вжались в снег и следили за ворогами – чуткие псы на службе государевой.
– Будто слышу чего-то про Азима да Иртыш. По-татарски бормочут!
Афоней овладел азарт. Он толмачил:
– Вродь за русью[37] следить хотят. Дальше непонятно. Вдруг кто важный. А, Петр? Схватим да приведем.
Звезды, редкие гостьи мартовской ночи, усыпали небо. Оба промерзших до самых костей казака невольно поднимали глаза. И глядели на Гвоздь, вокруг коего вращался весь небосвод[38]. Калмыкам у костра было тепло да вольготно. Один из них вставал, обходил стоянку со светочем, проверял коней, шатер, выглядывал, не прячется ли кто во тьме.
– Осторожные, черти.
Отрок все сидел у пылающего костра, подкидывал хворост. Воин, кажись, уговаривал его пойти в шатер, там выспаться на войлочных лежанках, но тот был упрям, как всякий недоросль.
Наконец воин, уставши обходить раз за разом стоянку, решил перекусить. Он поставил треногу над костром, подвесил казан, и скоро над окрестностями запахло съестным. Петр и Афоня наблюдали за трапезой, глотали обильную слюну.
– Гляди! – Афоня, не дожидаясь Петрова веления, пополз вперед. Тому лишь оставалось последовать за ним.
Две бесшумные тени вцепились в мальчонку, что спустил штаны под раскидистой сосной.
Афоня зажал ему рот рукою, чертыхнулся – тот успел укусить, Петр быстро связал руки и воткнул пленнику кляп. Отрок – вблизи он оказался еще моложе, лет двенадцати, не боле – брыкался, извивался всем телом, мычал.
– Малец, кукэй тунды[39], ежели цолбар[40] не натянем, – шикнул Афоня.
Отрок угомонился. Он боле не брыкался, позволил натянуть на себя одежку и пошел вслед за Афоней.
Петр уже крался к замершему у костра калмыцкому воину. Ежели рука дрогнет, их ждут большие неприятности. Нож, особый, охотничий, полетел куда надобно – прямо в горло. Калмык что-то услышал, крутанул головой – да не успел встать. И упал беззвучно – как и было
