и подходя к нему. — Пока ты рядом.
Он поцеловал ее — долго, не торопясь.
Они вышли из гостиницы, сели в карету и поехали дальше. Впереди была Флоренция — город, где они начнут новую жизнь.
Без страха. Без масок. Без прошлого.
Глава 24. Флоренция. Подарок из Константинополя
Флоренция, лето 1821 года.
Они сняли небольшую виллу на холме Беллосгуардо, среди кипарисов и оливковых рощ. Дом был старым, еще XVI века, с потрескавшейся штукатуркой цвета охры, коваными решетками на окнах и черепичной крышей, на которой гнездились голуби. Но внутри оказалось просторно и светло: высокие потолки с деревянными балками, полы из терракотовой плитки, большие окна, выходящие на юг.
Из окон открывался вид на город — красные черепичные крыши, купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре (видимый даже отсюда), изгиб реки Арно с мостами, а вдали — холмы, поросшие кипарисами, как свечи на алтаре. Здесь было тихо, солнечно и спокойно. Не было криков, выстрелов, запаха дыма. Было только тепло, зелень и свобода.
Алексей пропадал в русском посольстве — новая должность, новые дела, новые знакомства. Но он возвращался рано, и они ужинали на террасе, пили местное вино — кьянти, терпкое и красное, как кровь, — говорили о пустяках. Иногда он приносил ей цветы — полевые, простые, такие, какие она любила: маргаритки, васильки, жасмин.
Анастасия чувствовала себя странно. Последние недели ее мучила утренняя тошнота — особенно сильная после кофе, — постоянно хотелось спать, и грудь стала тяжелее, налилась, соски потемнели. Она не сразу поняла — не хотела верить. Но когда задержка перевалила за второй месяц, сомнений не осталось.
Она ждала ребенка.
Однажды вечером, когда Алексей вернулся из посольства, она сидела на террасе, смотрела на закат — небо полыхало оранжевым и розовым, где-то внизу лаяли собаки, — и гладила свой еще плоский живот.
— Ты какая-то задумчивая, — заметил он, садясь рядом и наливая себе вина. — Что случилось?
— Ничего, — ответила она. — Просто… я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
Она взяла его руку, положила себе на живот — поверх тонкой ткани летнего платья.
— Мы привезли с собой подарок из Константинополя.
Он не понял. Смотрел на нее вопросительно, нахмурившись.
— Я беременна, Алексей. У нас будет ребенок.
Он замер. Его лицо сначала стало бледным, потом порозовело — краска прилила к щекам, к ушам.
— Ты… ты правда?
— Правда.
Он обнял ее, прижал к себе так сильно, что она рассмеялась — звонко, по-девчоночьи, как не смеялась давно.
— Осторожно, — сказала она. — Не раздави.
— Прости, — он отстранился, но не отпустил. — Я… я не знаю, что сказать. Я счастлив. Я никогда не был так счастлив.
— Я тоже, — ответила она.
Он опустился на колени прямо на терракотовые плиты, прижался щекой к ее животу, обхватил ее за талию.
— Здравствуй, малыш, — прошептал он. — Я твой папа.
Анастасия гладила его по волосам — темным, мягким, с первой сединой на висках, — и плакала. От радости, от облегчения, от того, что все наконец стало правильно.
Беременность протекала легко. Анастасия много гуляла — по саду, где цвели олеандры, по холмам, поросшим диким розмарином, по Флоренции, разглядывая соборы и палаццо. Она ходила на рынок Сан-Лоренцо, покупала свежие фрукты (персики, абрикосы, инжир), сыр пекорино, оливки, хлеб, только что выпеченный, еще теплый. Алексей был нежен и заботлив — он приносил ей цветы, читал вслух по вечерам (Данте, которого учил ее понимать), водил смотреть на закаты с площади Микеланджело.
— Ты будешь хорошим отцом, — сказала она однажды, когда они сидели на ступенях собора Санта-Кроче.
— Боюсь, — ответил он. — Я не знаю, как это — быть отцом. Моего собственного я почти не видел.
— Ты не он, — сказала она. — Ты другой. Ты будешь рядом.
— Обещаю.
Родила она в декабре, под Рождество. Флоренция была холодной, но снег не шел — только сырая, пронизывающая прохлада. Роды были долгими — почти сутки, — но благополучными. Алексей сидел в соседней комнате, сжимая кулаки, и молился всем богам, которых знал: православным, католическим, даже древним римским. Когда акушерка — пожилая тосканка по имени Кончетта — вышла и сказала: «Синьор, мальчик. Здоровый. Кричит», он чуть не упал.
Анастасия лежала бледная, усталая, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Под глазами залегли тени, губы потрескались. Но на руках она держала маленький сверток, из которого доносился требовательный, сердитый плач.
— Сын, — сказала она, когда Алексей вошел. — У нас сын.
Он подошел, сел на край кровати, осторожно коснулся крошечной ручки — сморщенной, красной, с крошечными ноготками.
— Как мы его назовем? — спросил он, не отрывая глаз от ребенка.
— Я думала… — она помолчала, собираясь с силами. — Николай.
— Николай? — он поднял брови. — В честь великого князя?
— В честь него, — ответила она. — Если бы не он, мы бы никогда не встретились. Если бы не его взгляд на том балу, меня бы не сослали. Если бы не ссылка, меня бы не выдали за тебя. Понимаешь? Он — причина всего. Хорошего и плохого. Но в итоге — хорошего.
Алексей смотрел на нее долго, потом улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которую она видела только в самые счастливые минуты.
— Ты необыкновенная женщина, Анастасия.
— Я знаю, — ответила она, устало улыбнувшись. — Поэтому ты меня и любишь.
— Поэтому, — согласился он.
Он взял сына на руки — осторожно, как драгоценность, поддерживая головку. Мальчик затих, открыл глаза — темные, почти черные, как у матери, — и уставился на отца.
— Здравствуй, Николай, — сказал Алексей. — Ты самое прекрасное, что у нас есть.
— Кроме меня, — добавила Анастасия.
— Кроме тебя, — усмехнулся он.
Она засмеялась — устало, но счастливо.
Вечером, когда ребенок уснул в плетеной корзине у камина, они сидели на террасе, пили чай с мятой, выращенной в их собственном саду, и смотрели на звезды. Небо было чистым, звезды — крупными, южными, совсем не такими, как в Петербурге.
— Тебе не жаль, что мы не вернулись в Россию? — спросил он.
— Нет, — ответила она. — Наша родина здесь. Ты, я, он. Все остальное — просто места на карте.
Он обнял ее, поцеловал в висок.
— Я люблю тебя, графиня Пален.
— Я люблю тебя, граф Пален, — ответила она.
В доме спал их сын — маленький Николай, подарок из Константинополя, символ новой жизни.
Эпилог
Флоренция, декабрь 1825 года. Вилла Пален на холме Беллосгуардо.
Шел снег. Настоящий, пушистый, белый — не похожий на промозглую морось, к которой Анастасия привыкла в Петербурге. Он ложился на кипарисы, на оливковые рощи, на красные черепичные крыши, и мир становился белым
