Пелагее, чтобы от каганьки потом, как будет входить в невестину пору, подобное ушло – девке надобно быть скромнее. Скоморошья жена им в семье не надобна.
Углядев, что все дивятся сестрице, решил не отставать и Фомушка. Он ходил да выспрашивал у матушки, у Домны, у старика-ермаковца, что жил через дом, песни да прибаутки, бормотал себе под нос, пока Полюшка веселила народ.
– Дочка-то озорная у тебя. Наплачешься еще, – довольно ухмылялась Домна. – И то ж: вся в матушку.
Возразить было нечего.
* * *
Будто мало было Сусанне маеты, вечером накануне Успения[74] явился потрепанный мужичонка. На ногах – лапти, большая редкость в сибирских землях, рубаха да порты потрепаны, борода сизая, в репейнике.
Он поклонился, высморкался и попросил с подобострастием:
– Не ругайся, свет-хозяйка.
Она и не думала ругаться. Проводила мужичонку к столу, накормила кашей и хлебом – рожь вперемешку с крапивой и ячменем, а он ел да нахваливал.
Сразу поняла, молчать мужичонка не привык.
– Повезло свет-Петру – ишь какая. Глазища синие, сама будто царевна. Ты не бойся старика Карпушу… А что пришел-то? Не каши доброй отведать, не поглядеть на тебя… Хлеба-то вызревают. Оставить на корню – сгниют. Когда убирать-то бум?
Карпуша вытирал гноящиеся глаза, улыбался, показывая, что спереди зубов вовсе не осталось, опять говорил про хлеба. Тимоха корчил из-под стола рожи, думая, что никто его не увидит, Фомушка разглядывал незнакомца, а Полюшка неожиданно подошла и села рядом.
– В матушку, царевна Моревна![75] – вскричал мужичонка.
Сусанна простила ему тяготы, что нежданно свалил ей на шею, постелила в сеннике, велела ждать до утра. И, баюкая баловницу-дочь, повторяла «царевна Моревна» и улыбалась.
Потом, когда вспомнила, что муж ее, заведший пашню, ушел на службу и когда вернется – неведомо, что разумом она скудна, о сырости да гнили слыхала мало, разревелась.
А спозаранку, попросив Карпушу присмотреть за детворой, пошла по людям. Домна о хлебах знала не много. Сказала, словно ума лишилась, «опять иди к Никифору, может, даст дельный совет». Старый казак, что помогал безмужним женкам, развел руками: коней да людишек нет. И лишь на Горе, у отцова человека Курбата она нашла совет и помощь. Мужичонке дали в подмогу двух крещеных татарчат – зеленых еще да проворных, и второго мерина.
– Благодарствую, свет-хозяйка. Уберем хлеба да высушим, обмолотим! – Карпуша кланялся до самых ворот.
Сусанне захотелось ответить добрым словом. Гулящий, а как старается.
Она вытащила краюху хлеба, яйца и лук, завернула в тряпицу и отдала ему. В ушах все стояло: «Свет-хозяйка».
А свет ли она, Сусанна – та, что любящего мужа обратила в сурового, что не справлялась с хозяйством, теряла служанок и не знала ответа на простой вопрос: когда убирать хлеба?
Глава 3. Хляби земные и небесные
1. Потоп
Журавли уж собирались на болотах да решали, куда путь держать[76], а Петр и его казаки обращали бездорожье в дорогу, укладывали гати. Они сгрызли последние сухари, допили квас и пиво. Уже не чаяли вернуться домой.
– Совсем ошалел воевода. Молодой, меры не знает, – сокрушался Афоня.
И Петр хоть обрывал его ворчание, да в глубине души был согласен с другом.
На землях его вызревали хлеба, дома росли дети, а он раз за разом валил толстые сосны, стелил гати, пил болотную водицу и все дальше уходил от дома, от Тобольска – такое веление пришло им. Мол, дороги в состояние пришли скудное, ни мостов, ни переправ. «С такими дождями скоро все станет реками да ручьями, не останется тверди. Одна трясина», – думал Петр и сам стыдился своего слабоволия.
– Сбегу я, братцы, – молвил татарин Ивашка, снявши сапоги да развязавши онучи – стоптанные, изъязвленные ноги не давали сделать и шагу.
– Так и я с тобой! Чего гнить заживо? – тут же подхватил Егорка Свиное Рыло.
– А Богдашка на что? Мал, а умеет много! – качал головой Афоня, пока его приемный сынок обкладывал ступни хворого мхом, сорванным здесь же, на болоте, поил его горьким отваром и шептал что-то неразборчивое.
И от этой неразборчивости, от речей, что пришли от дедов и прадедов, с Дона, с Волги, казакам становилось легче.
Богдан велел всем сыпать в сапоги мох, сушиться вовремя, ежели промокли, и есть журавлинку[77] – она краснела на болотах там и сям.
Лето 1628-го не баловало тобольскую сторону.
* * *
– Разверзлись все источники великой бездны, и хляби небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей[78]. Прости нас, Господи! – голосил нищий. Был он стар, увечен – с рваными ноздрями и кособокий.
– Ишь чего говорит, плешивый!
– Исчезнет город наш смрадный, и грешники, и блудницы – все, в ком есть дыхание духа. Все!
Нищий помахал кому-то кулаком и закрыл глаза. Сусанна вздрогнула: отчего-то ей померещилось, что нищий обращался к ним с Домной. Она подошла и оставила копейку. Нищий сидел, закрывши глаза, и даже не приметил того.
– Все исчезнут – да он в первую очередь, – хмыкнула подруга. – Зря, что ль, ноздри этому вонючему рвали? Поди, горьким зельем баловался[79]. А теперь – вишь чего, божий человек.
Они пришли в Богоявленскую церковь к вечерней службе. До Троицкого храма, что на Горе, добираться теперь было тяжко – ноги скользили по разбухшему суглинку.
Были здесь все: Сусанна со своими тремя каганьками, Домна и ее рыжеволосая дочка, Олена, женка Свиного Рыла, с подросшей дочкой и дитем в пузе, Гульшат с сыном да иные семьи казаков из русских, вогулов и крещеных татар.
Шла служба, отец Варфоломей чуть гундосил, видно, простудивши горло. Сладко тянули «Господи помилуй» певчие, а Сусанна прислушивалась к чему-то холодному, неодолимому, что приближалось к городу. Или к ней, к семье ее любимой, к друзьям, к…
Она держала за руки Тимоху и кроху-Полюшку, с другой стороны в сестрицу вцепился Фома. Он, как мать, тревожился о чем-то, крутил своей светлой головушкой, моргал, словно прогонял слезы.
Сердце колотилось часто-часто, будто бежала Сусанна, да после болезни. Она не могла прижать руку к груди, чтобы унять его стук, – в толчее боялась отпустить детей.
А может, объята бесами? Тогда стало дурно в храме, во время Рождественской службы? И теперь?
Сусанна закрыла глаза, представила лицо своей матушки, спокойное, ласковое. Она почти позабыла его, за столько-то лет, потому и пыталась оставить в памяти. Вообразила мужа своего, Петра Страхолюда, то ли любимого, то ли ненавистного. Со скудной мерой прощения – для
