Эшвуд - Ева Деверо

— Да, Ваша Светлость, — отвечают все по очереди.

Я снова повышаю голос.

— Одеяла из западного крыла должны быть принесены в восточный коридор. Я хочу свежее бельё в гостевых комнатах к двум часам. Все коридорные фонари должны гореть до рассвета. Каждый камин — быть зажжённым, каждая лестница — подметённой. Если гость беспокоится — вы провожаете его. Если он паникует — вы его успокаиваете. Если он просит защиты Эшвуда — вы говорите «да» и делаете для этого все возможное.

По комнате пробегает дрожь. Страх ушёл. Родился импульс. У них есть обязанности и есть герцогиня, которая готова помочь.

Взгляды следуют за мной, когда я ухожу. Моё платье метёт пол, пока я прохожу мимо вереницы судомоек и конюхов — их спины теперь выпрямляются, плечи поднимаются под тяжестью цели.

— Мы не добыча, — шепчу я себе. — Мы не поддаёмся. Мы побеждаем.

Нора не даёт воздуху застояться и подхватывает там, где я остановилась.

— Джон, возьми двух мальчиков и подними бочки из подвала. Ничего, что нужно готовить. Холодные закуски, сыры, фрукты. Мод, проверь запасы мыла и лаванды — любой плачущей женщине нужна тёплая вода и что-то, чтобы её успокоить. Эдит, ты сегодня в коридоре вместе с Франческой и новой горничной — Марианной, кажется?

Она кивает, пока я скольжу мимо.

Тела спешно двигаются и обтекают меня, словно река из белой и чёрной ткани. Я чувствую это теперь — ответственность. Они смотрят на меня.

Поворачиваюсь к Норе, которая следует за мной.

— Не давай им бездельничать.

Она кивает.

— Я отправлю гонца в кабинет управляющего. Хочу увидеть эту записку.

— Мне нужна бумага. Печать. Всё.

— Поняла.

— И, Нора?

— Да?

— Если кто-то из них ослушается. Если кто-то исчезнет — ты найдёшь их. И приведёшь ко мне.

В её кивке не осталось мягкости.

Я двигаюсь к старой кладовой, где сушёные травы свисают с балок, а мука покрывает пол, как снег. Опираюсь рукой о каменную арку и медленно выдыхаю.

Я снова чувствую их — тех странных слуг вдовствующей герцогини.

Я не доверяю им, но я не боюсь их.

Потому что теперь это мой дом.

ДОРИАН

Позади меня Габриэль раздаёт приказы в моём собственном замке — как же тошно.

— Никто не покинет поместье, пока у нас не будет ответов. Восточное крыло запечатано. Тело изъято.

Эверли запирает парадные двери.

Звук грохочет по коридорам.

Поднимаются нервные шёпоты — приглушённые и вежливые, так умеют паниковать только аристократы. Мои глаза обводят гостей: платья пропитаны потом, напудренные парики слегка съехали набок.

Кэтрин движется сквозь них и иллюзия элегантности быстро рассыпается.

— Будут еда, огонь и кров, — говорит она перепуганной женщине, которая сжимает веер, её кожа теперь пепельно-серая. — Эшвуд не бросит вас.

Они смотрят на неё так, будто она уже призрак.

Нора уже работает, раздаёт указания прислуге. Одеяла. Вино. Свежая вода. Запереть подвал. Зажечь все коридоры. Принести фонари в гостевые комнаты.

Люди Габриэля начинают первый обход, опрашивают гостей, ищут несоответствия. Сегодня он выглядит скорее охотником, чем человеком — челюсти сжаты, сюртук в крови, пистолет всегда на поясе, наготове.

Кэтрин встречается со мной взглядом через бальный зал. Её выражение нечитаемо, но к этому времени я знаю этот взгляд. Она анализирует, наблюдает за каждым как за потенциальным подозреваемым.

Эшвуд никогда не был таким плотным. Тела заполняют каждую комнату, каждый коридор. Шёпот вьётся вверх и вниз по лестницам, как дым.

Габриэль выкрикивает очередной вопрос, переходя от одного лорда к другому. Он не оставляет камня на камне.

А я? Я наблюдаю, как и Кэтрин, только с другого ракурса. Мы обходим комнату вместе со всех сторон, разговаривая без слов. Я слежу за каждым её жестом. И за их фальшивой вежливостью. Я слежу за тенями, которые дёргаются там, где не должны, зная, что не могу быть уверен — наш убийца может быть не человеком.

Кто-то здесь уже убивал.

Он убьёт снова.

К полуночи мы разделили замок на две части. Дамы — в восточном крыле. Джентльмены — в западном. Это временно, сказал Габриэль, пока он не проверит каждое имя.

Но я вижу, к чему все это.

Это сдерживание.

Нора ведёт женщин.

Здесь триста гостей. Я знаю, возможно, пятьдесят по именам. Остальные — незнакомцы в роскоши. Одна из дам шептала, что это была горничная. Другая утверждает, что видела что-то движущееся в зеркале.

Воздух тяжёл от духов, пота и ужаса. Кэтрин встречает меня в коридоре.

— Вернёмся в наши покои, — шепчет она. — Там мы поговорим подробнее.

Она берёт меня под руку и я стараюсь не обращать внимания на гостей, бродящих по коридорам в этот поздний час.

Похоже, ни одна душа не может уснуть.

Покои герцогини были временно переданы. Поэтому мы запираем дверь в проходную комнату.

Там Кэтрин снимает корсет, но оставляет платье, волосы убраны. Она не будет спать.

Я — тоже.

Кэтрин наливает два пальца бренди и протягивает мне.

Я выпиваю залпом.

Сначала она не говорит, просто стоит у карты поместья, водя пальцем по границам.

— Триста человек, — говорит она. — Один убийца. Сколько ещё умрёт, прежде чем мы его найдём?

Коридор между нашими комнатами тем вечером слишком тих. Я встаю за ней, смотрю на пламя внутри лампы, затем устраиваюсь в кресле.

Я хочу сказать, что всё будет хорошо.

Но не могу.

Свечной свет изгибается в бра, тени у панелей мерцают.

— Не думаю, что сегодня кто-то уснёт, — наконец говорю я. — Нора поймала молодого лорда, пытавшегося сбежать через служебный туннель под оранжереей.

— Как глупо.

Он замолкает.

КЭТРИН

Я поворачиваюсь и вижу его — он сидит в кресле, рубашка расстёгнута наполовину, до пупка. Свет газовых ламп мерцает на острых чертах его лица, и на миг я забываю, что в восточном крыле гниёт труп.

— Почему Вы не спите, Ваша Светлость?

Затем он указывает на кресло, жестом приглашая меня присоединиться к нему у окна, выходящего во внутренний двор.

— Охрана только что закончила переселять последних гостей в западное крыло, — бормочет он. — Габриэль составляет списки. Сверяет имена. Он думает, что убийца — мужчина.

Мои глаза сужаются, когда я сажусь в мягкое кресло и опускаюсь рядом с ним.

— А Вы?

Он выдыхает через нос.

— Я уже не уверен, что это имеет значение.

Я изучаю его лицо. В его челюсти вялость, на бровях усталая складка.

— Они боятся, — говорю я.

— И правильно, — ровно отвечает он. — В этих