архива. Да, я там занимала не последнюю должность, но кто обращает на это внимание? Богатого наследства у меня нет, значит, уже не подхожу драгоценному сыну Валерии Николаевны.
Когда Михайлов записал на меня половину имущества, его мама устроила мне такой цирк, от которого я еще неделю отходила. Она ворвалась в наш дом, пока Гриша был на работе. Кричала, что я его приворожила. Называла ведьмой. Поливала в доме святой водой, жгла какие-то свечки и травы, пытаясь изгнать из него — и меня заодно — злой дух. В общем, это был такой аттракцион, от которого у меня вечером даже температура поднялась.
А теперь мне надо позвонить этой ненормальной и как-то умудриться договориться с ней полюбовно.
Смахнув капельку пота с виска, выбираю нужный номер и, приложив трубку к уху, слушаю гудки.
— Да! — рявкает в трубку мать Михайлова, и я буквально вздрагиваю. — Чего тебе?
— Добрый день, Валерия Николаевна.
— Опустим любезности, Марта, — осекает она меня. — Мы обе в курсе, что терпеть не можем друг друга. Чего надо?
— Хочу переписать имущество Гриши на вас.
— А-а-а, — тянет она. — Сначала развелась с ним, потом засадила за решетку, а теперь хочешь и меня потянуть в ту же сторону?
— Что? — выдыхаю шокировано. — Мне просто не надо чужого. Я хочу отдать Грише то, что мне не принадлежит. В свете его нынешнего положения он вряд ли согласится, чтобы я переписала все это на него.
— А ты его спросила? — задает она вопрос таким тоном, что я слышу, как из нее буквально сочится яд. — Вот позвони и спроси. Если скажет, что можно переписать на меня, я соглашусь. А если он не захочет… делайте что хотите с этим имуществом.
После этих слов она бросает трубку, а я продолжаю держать телефон у уха, все еще ошарашенная этим разговором.
И что мне делать? Звонить Михайлову я не буду. Если им не нужно это имущество, то я просто… просто отдам его на благотворительность! И пусть эти двое сами думают, что делать дальше.
Вздрагиваю, когда телефон у уха начинает вибрировать.
Михайлов…
Я тяжело сглатываю и касаюсь изображения зеленой трубки на экране, чтобы принять звонок.
— Ну что, сучка? — шипит он в трубку. — Не выгорело у тебя? Хотела закрыть меня за решеткой, но у Михайлова связи похлеще, чем у твоего адвокатишки. Скоро, Марта, скоро все узнают, какая потаскуха моя бывшая жена. Встречай журналистов и включай новости. Обещаю тебе ухабистую поездку вместе с твоим хахалем. А, и еще. Всю недвижку перепишешь на мою маму. Встретимся завтра в десять у нотариуса. Адрес я пришлю.
Он прерывает звонок, не дав мне и слова сказать. Да и что я ему скажу? Что согласна переписать имущество? Это и так понятно, учитывая, что я сама предложила это его матери.
Бросаю телефон на диван и, наклонившись, запускаю пальцы в волосы. Дергаю легонько, чтобы переключиться на едва ощутимую боль от тревожности, которая, кажется, проникает в каждую мою клеточку. Не могу и не хочу встречаться с Михайловым!
А еще он… он сказал, чтобы я смотрела новости и ждала журналистов. Что все это значит?
Подскочив, бегу к окну. Выглядываю на улицу. Выдыхаю. Там пусто. У ворот нет ни одной машины. Может, Михайлов просто решил меня запугать?
Мне казалось, за время брака с депутатом я привыкла к публичности. Но от одной мысли, что мою личную жизнь будут полоскать в прессе, становится тяжело дышать.
Взяв пульт, включаю новости. Репортаж о строительстве дороги в пригороде сменяется новостями о пожертвовании кандидата в депутаты компьютерной техники для одной из школ города. Потом новости о музее, предстоящих выборах и ни слова ни обо мне, ни о Михайлове. Может, пропустила?
Сев на диван, откидываюсь на спинку и прикрываю глаза. Стараюсь дышать глубоко, восстанавливая душевное равновесие.
Телефон снова звонит, и я бросаю на него опасливый взгляд. На мгновение сердце заходится, но я вижу имя Димы на экране и немного расслабляюсь.
— Дима, мать Михайлова не согласна на дарение. А еще он сам звонил мне. Наговорил гадостей. Сообщил, что будет завтра ждать меня у своего нотариуса, чтобы переписать имущество на его мать. И угрожал журналистами. Сказал, что теперь нам с тобой не будет жизни.
— Журналистов не будет, — отзывается Дима. — Марта, все нормально. Этот вопрос я уладил. Что касается имущества, я тоже сам все решу. По возвращении домой привезу тебе доверенность. Подпишешь, и мои ребята все сделают без тебя. Нотариус будет наш. Если Михайлов не согласен, можешь пожертвовать городу или кому захочешь эту недвижку. Я обещаю тебе, скоро все закончится. Прости, вынужден бежать. Люблю тебя.
— И я тебя, — отзываюсь и прерываю звонок. Судорожно вздыхаю. — Если бы все было так просто, — произношу в пустоту и закрываю глаза.
Глава 17
Следующие несколько дней больше напоминают ад. После того, как я подписала доверенность, Дима сам улаживал все вопросы с Михайловым. Но это не мешало бывшему мужу писать и звонить мне. На звонки я не отвечала, но зачем-то читала сообщения. А там было столько грязи… Столько отвратительных слов.
Я все пыталась понять, что сделала этому мужчине такого. Чем заслужила настолько ужасное отношение к себе? Почему он позволяет себе оскорблять меня и унижать?
Его мать тоже не осталась в стороне. Один раз я совершила ошибку и ответила на ее звонок. Сколько всего я услышала о себе, не передать. Но страшнее всего было услышать проклятия в свой адрес. Я не суеверная, но даже у меня волосы на голове встали дыбом от этих страшных слов.
Сегодня Дима заходит в дом около полудня. Он выглядит уставшим. Но на его лице широкая улыбка, а в руках — огромный букет красных роз.
Спешу любимому навстречу. Перехватив цветы одной рукой, второй Дима обнимает меня и прижимает к своему боку.
— Скучала, моя малышка? — ласково спрашивает он.
— Безумно, — выдыхаю, а потом прижимаюсь губами к его колючей щеке.
— И я скучал. Держи.
Он передает мне цветы. Точнее пытается. Букет настолько тяжелый, что мне его не удержать. Дима со смехом забирает его назад.
— У тебя, наверное, и вазы такой нет, чтобы поставить эту красоту, — произношу, глядя на то, как Дима несет цветы на кухню.
— У нас, — поправляет он. Положив букет на стол, обнимает меня и вжимает в свое тело. — Больше никогда не говори “у тебя”. Этот дом я покупал для нас. И, как я говорил раньше, для меня ничего не изменилось.
— Дима,
