тебя к кровати и буду трахать до тех пор, пока ты не забудешь, как выглядят другие мужчины.
В его голосе нет шутки. Только угроза.
Снаружи грохочет фейерверк, освещая комнату вспышками. В этом мерцающем свете он выглядит как демон — прекрасный и опасный.
Мой личный демон.
Глава 17
Я прихожу в себя постепенно, словно всплывая из глубины. Тело тяжёлое, размягчённое, ноги слегка дрожат, а между бёдер — влажно и липко. Надо до туалета дойти, чтобы привести себя в порядок. Опускаю взгляд: на полу рядом со столом валяются жалкие клочки чёрного кружева — всё, что осталось от моих трусиков.
— Надеюсь, ты теперь будешь вести себя хорошо, — Борис застёгивает ремень, его голос низкий, властный. Взгляд скользит по моим оголённым бёдрам, и в уголке его рта дрожит едва заметная удовлетворённая улыбка.
Игнорирую его слова. Внутри всё бунтует. Я всегда была примерной дочерью для родителей и больше не хочу никому подчиняться. Даже Борису. Тем более, когда он ведёт себя вот так, будто я шлюха, которую можно в любом месте и в любой момент зажать и оттрахать.
Он наклоняется, поднимает то, что осталось от трусиков, и выкидывает в мусорное ведро.
— Придётся немного прогуляться без них
— Ты серьёзно? — голос мой звучит хрипло, щёки пылают.
Он шагает ко мне, опускает подол платья, осматривает с видом человека, оценивающего товар. — Разрезов нет, ничего не видно. Иди.
Хочется спорить, но молчу? Всё равно выхода другого не остаётся. Платье действительно длинное, закрывает всё, что нужно… но ощущение голой кожи под тонкой тканью сводит с ума. Будто я выставлена напоказ, будто каждый, кто посмотрит, сразу поймёт.
— Мы уезжаем. Скажи Алисе, — он открывает дверь, жестом указывая выходить первой.
Я прохожу мимо, избегая его взгляда. В зале уже почти никого — все в саду, смотрят фейерверк. Борис идёт направо, к террасе, а я решаю проверить сад. Может, Алиса там?
Ночь обволакивает теплом. Воздух густой, пропитанный сладковатым ароматом цветущих кустов, выстроившихся вдоль стены дома. Тёмная листва, мелкие белые цветы — незнакомые, но красивые.
И вдруг — стон.
Тихий, прерывистый. Знакомый.
Я замираю, потом осторожно, стараясь не шуметь, пробираюсь вдоль кустов. Звуки становятся чётче: шёпот, смешок, влажные, ритмичные хлюпающие звуки.
Заворачиваю за угол — и вижу их.
Темноволосый парень (тот самый Марк, должно быть) прижимает Алису к стене. Её платье задрано до бёдер, его брюки спущены. Он входит в неё резко, глубоко, а она запрокидывает голову, громко стонет, впиваясь пальцами в его плечи.
Я застываю на месте, кровь стучит в висках.
Алиса вдруг открывает глаза — и замечает меня.
Улыбается.
И нарочно стонет ещё громче, обвивает ногами его бёдра, притягивая ближе.
Я отпрыгиваю назад, прячусь за стену. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди.
Если Борис это увидит…
Его дочь. Его ненаглядная принцесса. В таком виде с первым встречным парнем.
Он его убьёт и её тоже. Надо увести Алису отсюда. Как можно скорее.
Приходится собрать всю волю в кулак, забыть про стыд и выйти из-за угла. Подхожу ближе и буквально вцепляюсь в Алисино запястье, чувствуя под пальцами её учащённый пульс.
— Твой отец ищет тебя, — шепчу сквозь зубы, бросая нервный взгляд на тёмную аллею.
Марк медленно поворачивается, и лунный свет скользит по его самодовольной ухмылке. Его ладонь всё ещё лежит на оголённом бедре Алисы, пальцы впиваются в кожу.
— Так быстро? — Алиса кокетливо надувает губки, но всё же отстраняется, небрежно стягивая подол платья вниз. Ткань мнётся, но она даже не пытается привести себя в порядок.
Марк застёгивает ширинку, его смех звучит вызывающе:
— Ну что, золотко, пора прощаться? Ты была восхитительна, — шепчет громко Марк, наклоняется к Арине, чтобы поцеловать.
— Иди к чёрту, — бросаю я, с силой дёргая Алису за руку.
Но она вырывается, хватает Марка за шею и целует его так страстно, что у мне хочется зажмуриться. Когда они, наконец, разъединяются, я готова провалиться сквозь землю. Одно дело отдаваться самой мужчине и совсем другое — видеть, как это делает кто-то другой. Стыдно и паршиво на душе. В России она вела себя скромно. Я если честно, даже не ожидала, что Алиса… но тут же одёргиваю себя. Я и от себя не ожидала.
— Ты мне позвонишь, — шепчет ему Алиса, и это не вопрос, а приказ. — Сегодня же.
Мы бежим по гравийной дорожке, и каждый наш шаг громко хрустит. Алиса, запыхавшись, ноет:
— Ну почему мы всегда уезжаем, когда только начинается самое интересное? Он просто не может смириться, что я выросла!
Я молчу, потому что в этот момент вижу его. Борис стоит у чёрного «Мерседеса», его массивная фигура отбрасывает длинную тень. Даже с расстояния я чувствую, как от него исходит ярость — почти осязаемая, густая.
— В машину. — Его голос звучит тихо, но в этой тишине — стальная угроза.
Алиса закатывает глаза с преувеличенным драматизмом:
— Па-а-ап, ну сколько можно! Мне уже...
— СЕЙЧАС ЖЕ!
Она вздрагивает — впервые за вечер в её глазах мелькает что-то похожее на страх. Но уже через секунду её лицо снова становится дерзким.
— Ладно, ладно! — Она с силой хлопает дверью, стекло дрожит от удара.
Борис не двигается. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, прикован ко мне. В животе холодеет — он всё понял.
— Борис, я...
— Позже, — перебивает он и отворачивается.
"Позже". От этого слова у меня перехватывает дыхание.
Я пробираюсь на заднее сиденье, крепко сжимая колени. Тонкая ткань платья кажется мне сейчас совершенно прозрачной. Алиса ёрзает рядом, бормоча что-то невнятное про «тиранов» и «средневековые нравы».
Водитель поворачивает ключ зажигания, и двигатель рычит, как разъярённый зверь. В салоне воцаряется гнетущая тишина, прерываемая только нашим дыханием.
— Я, кажется, предупредил тебя, — начинает Борис.
— А что я сделала? — Алиса прикидывается дурочкой. Не знаю, почему она не видит, не чувствует своего отца. Он ведь действительно сейчас зол. И лучше бы ей промолчать.
— Я сказал, не зажиматься с парнями по углам.
— Я и не зажималась, — Алиса врёт, а щёки горят у меня.
Поднимаю глаза — в зеркале заднего вида сталкиваюсь с ледяным взглядом Бориса. Его глаза будто прожигают меня насквозь. Ему даже не нужно моё признание — он всё уже прочитал по моему лицу.
— Завтра же садишься на самолёт и летишь домой, — отрезает Борис.
В салоне повисает тишина. Водитель сейчас кажется самым живым из нас, настолько мы все застыли от напряжения. Но молчание длится секунд пять. Видимо, пока Алиса осознаёт сказанное.
