Если она, конечно, придёт.
Мои пальцы сами собой набирают её номер в мессенджере, но я тут же стираю. Нет, я не хочу первой идти на контакт. Не хочу объяснений или оправданий. Не хочу извиняться. Хотя... иногда ночью мне снится, как она тогда кричала отцу: «А сам будешь мою подружку трахать!» И я просыпаюсь в холодном поту.
Работа промо-моделью хоть как-то отвлекает. Стоять целый день в торговом центре, улыбаться, раздавать листовки — это хоть заставляет чувствовать себя живой. Да и платят неплохо. Мама, конечно, ворчит, что это не работа для студентки. Но после Мальты я хотя бы поняла одну вещь — я красивая. Не модель, конечно, но достаточно привлекательная, чтобы получать за это деньги.
Автобус подъезжает к моей остановке. Я выхожу в промозглый вечер, кутаясь в тонкую ветровку — я никак не могу согреться после мальтийского солнца. Подходя к дому, замечаю чёрный внедорожник у подъезда. Мои ноги сами собой замедляют шаг. Нет, не может быть... Но когда из машины выходит незнакомый мужчина, я вдруг чувствую странное разочарование. Глупо. Конечно, это не Борис. Он даже не знает, где я живу. Хотя для него не составило бы труда найти меня. Уж за месяц точно.
Поднимаясь по лестнице, я ловлю себя на мысли, что до сих пор жду. Жду звонка, сообщения, случайной встречи. Но жизнь — не роман, и чудес не бывает. Завтра снова на работу, послезавтра — учёба. И никакого Бориса. Никакой Алисы. Только я и моя новая, обычная жизнь.
Достаю ключи, но дверь оказывается незапертой. Странно... Мама обычно не забывает закрываться.
Захожу. В прихожей мужские ботинки. У меня сердце замирает.
Из гостиной доносятся голоса. Я осторожно подхожу и застываю в дверном проёме, пальцы непроизвольно впиваются в косяк.
Борис.
Здесь. В моей квартире. В моей обычной, скромной жизни, куда он никак не вписывается.
Он сидит на нашем обычном диване, его массивная фигура кажется ещё больше в тесной гостиной. Чёрный костюм, загар, который так контрастирует с нашими бежевыми стенами. Он поворачивается, и его глаза — те самые, пронзительные, холодные — встречаются с моими.
— Арина, — говорит он.
Мама встаёт, её лицо выражает смесь растерянности и беспокойства.
— Доченька, этот мужчина… Молохов приехал поговорить с тобой. Я не знала, что...
— Мам, можно мы останемся одни? — мой голос дрожит, я едва держусь.
Мама кивает и быстро выходит на кухню, бросая на меня последний тревожный взгляд.
Тишина.
Борис не двигается, только его пальцы медленно постукивают по подлокотнику.
— Ты знаешь, где я живу, — говорю я, не приближаясь.
— Знаю, — он пожимает плечами, как будто это ничего не значит. Как будто он не приехал сюда, в мой дом, после месяца молчания.
— Зачем?
В комнате повисает напряжённая тишина. Борис изучает меня — мой простой свитер, джинсы, отсутствие макияжа.
— Ты похудела, — наконец говорит он.
— Спасибо за наблюдение, — отвечаю с сарказмом, скрещиваю руки на груди. — Ты приехал, чтобы сказать мне это?
Он делает ещё шаг ближе. Я чувствую его запах, тот самый, от которого у меня всегда слабели колени и кружилась голова.
— Я приехал, потому что не могу... — он резко обрывает себя, сжимает челюсть. — Ты просто взяла и ушла.
— Я не ушла. Я улетела. Ты сам меня отпустил.
— Ты ничего не объяснила.
— А что объяснять? — шепчу сипло. — Что ты относишься ко мне как к вещи? Что можешь трахнуть в любом углу, когда захочешь? Что мне не нравится такое отношение? Что я была с тобой не ради денег, а потому что влюбилась?
Его лицо напрягается, челюсть сжимается.
— Я ошибся, — говорит он наконец.
Я замираю. Он говорил, что Борис Молохов не признаёт ошибок. Никогда.
— Что?
— Я был неправ, — он произносит это сквозь зубы, будто каждое слово даётся ему с трудом. — Но ты тоже. Ты сбежала, вместо того чтобы поговорить.
Я смеюсь, но звучит это горько.
— О чём говорить? О том, что я для тебя просто очередная девка?
Он резко хватает меня за руку, притягивает к себе.
— Перестань, — рычит он. — Ты знаешь, что это не так.
Я пытаюсь вырваться, но он не отпускает.
— Отпусти.
— Нет.
— Борис...
— Я не отпущу тебя снова, — голос у него низкий, хриплый. — Не заставляй меня умолять тебя.
Я замираю. Его пальцы горячие на моей коже, дыхание обжигает. Я ненавижу себя за то, что моё тело до сих пор реагирует на него.
— А ты разве на это способен?
— Способен, — говорит он, пронзая меня своим взглядом. — Потому что ты мне нужна.
Я замираю, не веря своим ушам. Борис Молохов никогда не говорил таких слов. И мне даже кажется, что я ослышалась.
— Я... что?
— Я сказал, что ты нужна мне, — повторяет он, сжимая мои руки в своих. — Да, я вёл себя как последний ублюдок. Но я не могу... не могу просто отпустить тебя.
Его глаза, всегда такие холодные, теперь горят. В них нет привычной уверенности — только уязвимость, которую я никогда раньше не видела.
— Ты сломал меня, — шепчу я, чувствуя, как слёзы снова подступают.
— Знаю. И я буду каждый день доказывать, что могу быть другим. Если ты дашь мне шанс.
Он сжимает меня в своих руках, и я снова чувствую его мощь и силу, которой мне так не хватало. Его взгляд прикован к моему лицу.
— Я не умею просить прощения. Не умею молить о втором шансе. Но для тебя... попробую.
В кухне звякает чашка — мама явно подслушивает. Но в этот момент мне всё равно. Потому что Борис Молохов, который никогда ни перед кем не извинялся и не умолял, сказал, что я нужна ему.
Эпилог
Золотистый песок струится между моих пальцев, пока я помогаю Яну наполнить ярко-красное ведерко. Его маленькие ладошки неумело утрамбовывают мокрый песок, а на личике появляется та самая сосредоточенная гримаска, которая делает его удивительно похожим на отца. Когда его песочная башня снова рассыпается, он смотрит на меня круглыми, полными недоумения глазками:
— Ма-ма-а! — протягивает он, тыча пухлым пальчиком в бесформенную кучку песка.
— Давай попробуем еще разок, солнышко, — улыбаюсь я, смахивая песчинки с его коленок. Солнце ласково греет мою спину, а за спиной мерно шумит прибой, перемешиваясь с криками чаек.
Два года прошло с тех пор, как он пришёл ко мне в квартиру, сказал, что я ему нужна, и... не отпустил.
Первые месяцы были трудными. Я не сразу поверила, что он действительно изменится. Но Борис оказался упрямее меня. Он не
