дрогнула улыбка, но в глазах было серьёзно. – Давай поговорим об этом… потом.
— О, не-е-ет! – я вскочила с дивана, чувствуя, как по мне растекается знакомая паника. – Это чисто мужская, очень тупая отмазка «поговорить потом»! Я знаю этот трюк! Это «потом» растягивается на неделю, месяц, а потом превращается в «никогда»! Говори сейчас! В чём проблема, Захар? Ты передумал? Или я подхожу только в качестве любовницы на время твоего отпуска? Удобная, смешная Юлька, но не годна для большего?
Мои слова вылетали быстро, колко, и я сама слышала, как в голосе звенит истерика. Но остановиться не могла.
Страх оказаться снова одной и брошенной, был сильнее.
— Тише, тише, ты чего? – он поднялся и взял меня за плечи. Его руки были тёплыми и тяжёлыми, успокаивающими. – Неужели ты правда хочешь за меня замуж? Даже не хочешь просто попробовать пожить вместе, проверить, как тебе со мной? Может, я тебе надоем через месяц?
Я замерла, глядя на него. На этого огромного, сильного, такого ранимого внутри мужчину, который до сих пор боялся быть обузой.
— Я ничего не хочу пробовать, – прошептала я, и голос мой вдруг стал тихим и дрожащим. – Я хочу тебя. И хочу стать твоей женой. Точка. И плевать, что мы знакомы меньше двух недель. Я сердцем чувствую, что это навсегда. Правда. Я… люблю тебя, Захар.
Всё, отступать некуда. Я всё-всё сказала.
Он же не сказал ничего.
Просто наклонился и поцеловал меня.
Медленное, глубокое, безжалостно нежное прикосновение, в котором был и ответ, и какая-то бесконечная благодарность.
Когда он оторвался от моих губ, я была вся дрожащая и немного потерянная.
Он смотрел на меня, и в его глазах горел чистый огонь.
— Юля, – произнёс он хрипло, – невозможная и немного безумная женщина… ты выйдешь за меня замуж? Станешь ли ты моей женой?
Весь мир на секунду замер.
Существовало только его лицо и эти слова, висящие в воздухе между нами.
— Ч-что… – выдохнула я. Голос пропал. – Ты… Чёрт побери, это не шутка? Из-за того, что я истерику закатила?
Он покачал головой. Нет, всё серьёзно. Всё по-настоящему.
«Ох… – пронеслось в голове. – Вот он, момент. Самый главный. Надо запомнить каждую деталь. Его расширенные зрачки. Напряжённые скулы. Как он чуть прикусил губу…»
И тут во мне проснулся мелкий бесёнок.
— Это так неожиданно… – протянула я, делая большие глаза и изображая глубокую задумчивость. – Мне… мне ведь надо подумать…
— Юля! – вырвалось у него, и в этом одном слове был и испуг, и разочарование, и укор. Его лицо стало совершенно бесподобным.
Я не выдержала. Рассмеялась, звонко и счастливо, и бросилась к нему, обвивая шею руками.
— Дурак! Конечно, да-а-а-а! – завопила я, целуя его в губы, нос, щёки. – Да, да, тысячу раз да! Я хочу, чтобы ты женился на мне и стал моим мужем, невозможный ты мужчина, Захар Морозов!
Он подхватил меня на руки, легко, как пёрышко, и я зависла в воздухе, прижавшись к нему.
— Значит, план такой, – сказал он деловым тоном, но глаза его смеялись. – Я после праздников узнаю, что там у меня с вахтой и моим сокращением или не сокращением. Начинаем ремонт в нашей берлоге. Но до всего до этого… мы поженимся. Согласна?
— Да. Безоговорочно. А что если ты не сокращён? Ты уедешь… даже если я уже буду твоей женой?
— Уеду. И пока я на вахте, я буду звонить. Каждый день.
— Ладно. Я согласна, – прошептала я, целуя его в шею. – Но имей в виду: первым делом покупаем кровать. Такую, чтобы выдержала всё.
Он рассмеялся, и этот звук, смех моего будущего мужа, заполнил всю квартиру, вытеснив последние тени сомнений.
Даже сломанная кровать в спальне теперь казалась смешным началом нашей общей, прочной, нерушимой истории.
Эпилог
* * *
— ЮЛИЯ —
Два года спустя, или Как Дед Мороз стал папой, а Снегурочка успешным блогером.
Оказывается, что два года – это целая эпоха.
Эпоха, в которой хруст и скрип снега под сапогами сменился топотом маленьких ножек в смешных носочках с оленями, а тишина полярной станции звонким смехом, способным разбудить даже самого сонного медведя в радиусе пяти километров.
Именно такой смех, до слёз заразительный разносился сейчас по просторной гостиной нашего дома.
Это был дом моих родителей.
Точнее сказать, дом мы перестроили, улучшили, сделали больше.
На огромном пушистом ковре ползала, а точнее, пыталась покорить вершину в виде папиной ноги, Аделина Морозова.
Полтора года от роду, двадцать зубов, шевелюра тёмная, как у папы, и глаза, ну просто два бездонных северных озера, в которые проваливались все, кто на них смотрел.
Сейчас эти озёра были полны решимости.
— А-па! – твёрдо заявила она ноге в толстом носке.
— Не «а-па», а «па-па», – поправил её Захар, сидевший в кресле и безуспешно пытавшийся разобрать отчёт по миграции лосей в природоохранной зоне. – Па-па. Папа.
— Ха! – парировала девочка, блеснув всеми двадцатью зубами.
— Ну вот, с логикой у неё всё в полном порядке, – крикнула я с кухни и вошла в гостиную, неся поднос с двумя кружками горячего чая и нарезанной «Шарлоткой». – Моя девочка. Если кому не нравится, надо говорить «Ха!»
Захар взглянул на меня, и в его глазах, этих самых «северных озёрах», которые теперь чаще оттаивали, промелькнула тёплая искра.
Я была в своих любимых тёплых легинсах и огромном свитере. И вся пропахла корицей, молоком и… счастьем. Таким простым и абсолютным.
— Ты ей только не подсказывай, – проворчал Захар, но взял чашку и потянулся к доче, чтобы коснуться её руки кулачком, она тоже делала кулачок и стукала им по папиной руке. Их ритуал. – А то она у нас вырастет эгоисткой.
— Вырастет не эгоисткой, а сильной и умной, – поправила я, садясь на широкий подлокотник его кресла, и запустила пальцы в его тёмные волосы. – Как папа. Только, надеюсь, она будет более разговорчивей.
В этот момент с улицы донёсся характерный рокот снегохода, а через мгновение в прихожей грянуло басовитое:
— Морозовы! Встречайте гостя с дарами!
— Киля! – обрадовалась Аделина, моментально забыв про папину ногу и
