спрашиваешь, — отвечает она, растягивая слова по слогам, чтобы протянуть их песней.
Замедляет шаг около резного, тёмно-зелёного шкафа. Я вижу только макушку её ягодно-розовых волос.
— Не забывай держать оборону! — кричит она. — Перестань всем возвращать деньги и перестань позволять им переезжать тебя катком!
Я снова беру в руки шкатулку.
— Постараюсь.
Я не собираюсь держать слово. Люди всегда отмечали мою мягкость как слабость. Каждый раз, когда мне приходилось участвовать в дебатах в юршколе, я слышала одно и то же: «Слишком робкая». «Поддаётся внешнему давлению». «Сомнения снижают силу аргумента». От младшей из Йорков все всегда ждали большего, и это ожидание, по сути, тянется за мной всю жизнь. На бумаге у меня всегда получалось лучше.
Но в том, чтобы выбирать свои битвы, тоже есть сила. Я хорошо чувствую обстановку и умею подстраивать под неё ожидания. Это навык, который я довела до совершенства, вырастая в холодном доме с холодными родителями. Иногда лучше всего сделать себя как можно меньше, чтобы остаться незамеченной.
Даже если от этого у тебя разбивается сердце.
— Не могу представить, чтобы это относилось к тебе, — знакомый голос лениво раздаётся по ту сторону прилавка. — «Держать оборону»? — он цокает языком. — Не думал, что с этим у тебя проблемы.
Я так резко поднимаю голову, что шея протестующее хрустит. Это тот самый призрачный мужчина из моих снов, подпитаных мятой, сдобренных сотрясением. Он стоит по другую сторону кассы, держа в каждой руке по стакану кофе.
Вчера ночью я не могла толком разглядеть его лицо, но сейчас вижу всё.
Глаза — цвета полуночного неба. Густые ресницы. Нос чуть с горбинкой, будто его ломали не раз и не два. Полные губы, один уголок которых чуть поднимается. Тонкий белый шрам над левой бровью.
Если он и, правда, призрак, то чертовски красивый.
— Ты, — шепчу я.
— Я, — отзывается он.
Весёлое выражение делает морщинки у его глаз глубже.
В щетине у него на щеках появляются две ямочки.
«Блядь», — шепчет мой мозг.
Он ставит стакан кофе передо мной и облокачивается одной рукой о прилавок.
— Снова здравствуй, Гарриет.
На нём тёмно-зелёный, видавший виды лонгслив. У самого воротника — маленькая дырка. Я разглядываю её, лишь бы не встречаться с ним взглядом. В горле у него что-то дёргается, когда он сглатывает.
— Я думала, ты плод моего воображения, — шепчу я.
В ответ он расплывается в улыбке, и ямочки становятся ещё глубже.
«Или герой особенно неприличного сна».
Он выглядит как типичный мужчина с тех старых обложек любовных романов. Таких, какие тётя Матильда держала неровной стопкой на тумбочке. Сильный. Чуть грубоватый, обточенный жизнью.
Ямочки — просто нечестное и, честно говоря, совершенно лишнее дополнение.
— Нет, — он явно чеканит конец слова и пододвигает ко мне стакан с кофе. — Держи. Я принёс тебе.
— Я снова упала с лестницы? Выпила «Найквил»?
Однажды я переборщила с лекарством от простуды и видела на подоконнике танцующих сусликов. Пыталась вызвать дезинсектора. Уверена, это голосовое до сих пор живёт в легендах. Наверняка её ставят на ориентации для новых сотрудников.
— Я в коме? — шепчу я.
— Нет. Ты не в коме.
Он смотрит на красивый витражный фонарь, свисающий между нами. Тётя Матильда выцепила его на распродаже имущества в Балтиморе, а потом ушла в загул, купив ещё штук шестнадцать. Они висят по всему магазину на разной, абсолютно случайной высоте.
— Хотя эти фонари висят довольно низко. Вполне возможно, что ты всё-таки врезалась головой в один из них.
— Я сплю? — снова щипаю внутреннюю сторону запястья. — Я приняла что-то галлюциногенное?
— Ты в сознании и невредима, — он хмурится на красный след у меня на коже, затем поднимает стакан с прилавка и болтает им у меня перед лицом. — Пей кофе.
Я подозрительно смотрю на картонный стаканчик.
— Это мятно-шоколадный мокко, а не мышьяк, — он чуть трясёт им. — Пей.
— Я не уверена, что стоит брать странные напитки от странных мужчин.
Он ставит стакан обратно и меняет его на свой.
— Тогда возьми мой.
— Ты пьёшь кофе?
Он подносит мятный мокко к губам и делает глоток. Плечи подскакивают к ушам, когда он с усилием его проглатывает.
— С трудом могу назвать это кофе.
— Но ты же говоришь… ты призрак?
Синие глаза скользят к моим.
— Да. Приятно видеть, что ты всё-таки помнишь наш разговор.
— Призраки пьют кофе?
Одна тёмная бровь взлетает вверх.
— Это то, на чём ты решила зациклиться?
Я киваю. Либо так, либо пересматривать всё, что я когда-либо знала. Не уверена, что мой мозг сейчас способен спорить со вселенной.
Он чешет затылок, затем проводит ладонью по линии челюсти. Я слышу, как щетина шуршит. Это ночной звук — ему самое место вперемешку с шорохом простыней и шёпотом в темноте. Ветер за окнами и руки, скользящие по тёплой ото сна коже.
Я так сильно щипаю запястье, что втягиваю воздух сквозь зубы.
Вот что со мной бывает, когда я толком не сплю. Мозг начинает бродить по переулкам, в которых ему делать абсолютно нечего. Я начинаю думать неприличные вещи о призраках.
— Я пью кофе. Ем еду, — мой призрак говорит медленно, не замечая, как у меня развивается внутренняя деградация. — Сплю в кровати и состою в довольно бурном романе с тамалес. Мне не нужно ничего этого делать, чтобы существовать как дух, но старые привычки трудно искоренить.
— Привычки с тех пор… как ты был человеком?
— Да.
— Потому что ты призрак.
— Да, — повторяет он, уже явно изматываясь. — Потому что я призрак.
— М-м.
Его глаза сужаются.
— Ты сказала, что поверишь мне, если я вернусь.
— Да, ну, я ещё думала, что ты воображаемый человек. Сделки, заключённые во сне, не считаются.
— Это был не сон.
— Похоже, что нет.
После короткой паузы я тянусь к стаканчику, который сейчас не в его руках, и делаю глоток. Обычный чёрный кофе от Полы, без топпингов. На вкус — ужас.
— Хочешь забрать свой мятный мокко обратно? — спрашивает он, голосом, в котором гораздо больше самодовольства, чем у любого мужчины — живого или мёртвого — должно иметься по закону.
— Хм, да, пожалуйста, — я практически швыряю ему его стакан и двумя руками хватаюсь за другой. Пью из него как жадный маленький гоблин. Идеальный баланс сладкого и насыщенного, шоколад и мята взрываются у меня на языке.
Он опирается локтями о прилавок, прислоняясь к нему спиной. Сплошная вытянутая линия, рукава закатаны до предплечий. Кисти исполосованы шрамами. Тонкие белые полоски пересекают костяшки.
— Лучше? — спрашивает он.
— Этот кофе значительно лучше, спасибо, — моя жизнь, с другой стороны, продолжает
