желании она вполне могла бы работать в Отделе злых духов. Понятия не имею, почему до сих пор не перевелась.
— И как ты думаешь, — продолжает она, — во второй день декабря, в самое начало нашего самого загруженного сезона, я стала бы устраивать учебное упражнение?
Я, должным образом пристыженный, засовываю руки в карманы.
— Нет.
— Тебе требуется дополнительное обучение, Нолан?
— Нет?
— Звучало как вопрос.
— Нет, — повторяю я, отчётливо отсекая край ответа. — Нет, дополнительное обучение мне не нужно.
— Ты призрак уже больше ста лет. Хотелось бы верить, что не нужно, — она снова трогает ободок, и тот опять начинает мигать. — Тогда почему ты спрашиваешь меня про учебные упражнения? У тебя что, нет работы?
— Как раз, поэтому я здесь. Что-то не так.
Изабелла смотрит на меня.
— С моим заданием, — уточняю я.
— В смысле?
— Она… — хаотичная. Несобранная. Честная. — Молодая.
— Возраст не определяет характер, Нолан, — в её голосе и лице одинаково звучит отстранённость. — У тебя бывали подопечные и моложе.
— Знаю. Но с этой что-то не так, всё не так.
Как книга, поставленная не на ту полку. Как один фальшивый звук в мелодии. Как верёвка, перетёртая посередине. В Гарриет Йорк есть что-то другое, и я никак не могу понять, что именно.
— Она милая, — неловко добавляю я, безуспешно пытаясь объяснить тот странный разговор, что у нас с ней вышел прошлой ночью. — Мои подопечные… обычно не бывают милыми.
Чуть одержима леденцами-тросточками и абсолютно иррационально одета для сна, конечно, но в ней было что-то подлинное. Настоящее. Она сказала, что она хороший человек, и я…
Я, кажется, поверил ей.
Такого ещё не случалось.
Изабелла выглядит откровенно скучающей:
— И к такому поразительному выводу о её характере ты пришёл после одного разговора?
Я мрачно хмурюсь, часть выдержки уступает место раздражению.
— Раз десять слышал от тебя — «доверься своему чутью».
— У тебя нет чутья, — сухо парирует она. — Ты мёртв.
— В ней есть нечто другое, — настаиваю я. — Почти знакомое. Или она не на своём месте, может. Я не думаю, что её вообще должны были преследовать. Буду признателен, если ты проверишь, не закралась ли ошибка.
Губы Изабеллы образуют прямую линию. Она берёт в руки ещё один стеклянный шар — на этот раз с гаванью и маяком посередине. Лёгким, отточенным движением запястья встряхивает его, и стекло скрывается за белой пеленой. Когда снежинки оседают, маяк уже опоясан мерцающими огнями. Из фонаря внутри на миг вспыхивает сияние, и гаснет.
— Я здесь уже тысячи лет, Нолан. Я видела каждое прошлое, настоящее и будущее, которое ты только в состоянии вообразить. Видела вещи, которые тебе даже не с чего начать понимать, — она поднимает глаза от шара, тёмный взгляд впервые за всё время кажется по-настоящему серьёзным. Уставшим.
Самое человеческое выражение лица, с каким я её когда-либо видел.
— Ошибок не бывает, — говорит она. — Не здесь. Не в таких делах. У тебя есть подопечная не просто так. Твоя задача — понять, почему.
Сердце, которое мне не нужно, начинает отбивать в груди неровное стаккато3. В её словах прячется угроза. Или, как минимум, предупреждение.
— А если не пойму?
Изабелла снова встряхивает шар, и свет внутри резко гаснет.
— Тогда ты столкнёшься с последствиями своей неудачи.
Глава 4
Гарриет
— Внизу есть трещина. Видишь? Вот здесь.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и делаю вид, что заинтересованно разглядываю крошечную трещинку на нижнем углу музыкальной шкатулки, которую продала на прошлой неделе. Эта вещь — одна из моих любимых. Позолоченная клетка с певчей птицей в центре, оплетённая цветущими лианами. Я так радовалась, что продала её человеку, который хотел подарить её кому-то близкому. Потратила на упаковку много времени.
Я взяла ту самую, «хорошую» упаковочную бумагу. Завила ленточки.
Теперь ни ленточек, ни тонкой золотистой бумаги. В воображении мой труд лежит комком в мусорном ведре, и во внутренней стороне груди облизывается раздражение. Даю ему пару секунд, потом глубоко вздыхаю и заталкиваю досаду подальше.
Это всего лишь бумага. Всего лишь лента. Всё это легко заменить.
Женщина в лосинах «Лулулемон» переворачивает шкатулку на бок и снова и снова тычет пальцем в трещинку размером с булавочную головку.
— Я не могу подарить сестре сломанную музыкальную шкатулку на Рождество, — говорит она. — Не верю, что вы вообще продаёте сломанные музыкальные шкатулки.
— Она не сломана, — объясняю я. Осторожно поворачиваю шкатулку в руках и завожу механизм в основании. Птица начинает кружиться, и льётся чудесная, переливчатая мелодия. — Видите? Музыка играет.
Женщина игнорирует мелодию, снова заваливая шкатулку на бок. Та глухо стукается о прилавок, и я так сильно сжимаю челюсти, что зубы щёлкают. Она обращается с ней небрежно.
— Но тут трещина, — повторяет она.
— Да, но…
— Тут трещина, — снова говорит она, замедляясь и тщательно выговаривая каждый слог так, как будто я не услышала этого первые сорок семь раз. Раздражение расползается от груди к щекам, лицо вспыхивает. Желание извиниться подступает к горлу, но я его глотаю. Она прищуривается. — Трещина значит, что вещь сломана.
Трещина не значит, что вещь сломана. Трещина значит, что она десятилетиями делала то, для чего создана. Трещина значит, что сотни рук держали её… слушали, как поёт эта маленькая птица. Трещина значит, что она единственная в своём роде. Не похожа ни на одну другую.
Трещина значит, что она особенная.
Одного крошечного изъяна достаточно, чтобы эта женщина тут же от неё отказалась.
Подтягиваю шкатулку ближе и душу ту часть себя, которая хочет спорить. Я сегодня устала, и никакой навороченный кофе из кафе через дорогу не приводит меня в чувство. Ночью мне снились странные сны. Красивый мужчина в старой выцветшей фланелевой рубашке. Хмурое лицо и протянутая ко мне рука.
Вот что бывает, когда засыпаешь в сиянии рождественской ёлки после того, как влила в себя полкоробки просроченного мятного чая. Я проснулась на диване, с волосами во рту, с включённым «Белым Рождеством», каким-то чудом всё ещё идущим по телевизору, и ни следа мужчины, который утверждал, что он призрак.
На всякий случай я проверила защёлки на окнах.
— Что вы хотите, чтобы я сделала с трещиной? — спрашиваю я.
Я-то знаю, чего хочу. Хочу нажать паузу на всём дне и снова лечь спать. Чувствую себя так, будто в каждом разговоре отстаю на два шага, и это меня бесит.
— Ну, я бы хотела другую шкатулку, — говорит она всё тем же тоном, словно я туго соображаю. — Без трещины.
— У меня нет другой
