серебряных монет на стойке. Я смотрела им вслед, пока их фургон не скрылся за поворотом, и чувствовала, как вместе с ними уезжает хрупкое ощущение нормальности, которое они принесли в мой трактир. Теперь я снова была одна. Одна со своими страхами и своим таинственным соседом.
Слова бородатого купца впились в мое сознание, как ядовитые шипы. «Тысяча золотых… Говорят, убьет. Медленно и мучительно». Я повторяла эти фразы про себя снова и снова, и с каждым разом они становились все реальнее, все страшнее. Мир за стенами моего трактира сузился до одной-единственной угрозы. Он ищет меня. Барон фон Гросс. И он не успокоится, пока не найдет.
День прошел в тумане. Я двигалась, как автомат, выполняя привычные дела. Я убрала комнаты, где ночевали постояльцы, вымыла посуду, подмела пол в зале. Но все это я делала наощупь, мыслями находясь далеко. Я постоянно прислушивалась к дороге, вздрагивая от каждого стука колес, от каждого лая собаки. Мне казалось, что за каждым деревом, за каждым холмом прячутся его ищейки. Они наблюдают за мной, ждут подходящего момента, чтобы схватить меня и потащить назад, в тот ад, из которого я с таким трудом вырвалась.
Эрик не появлялся. Я приготовила ему завтрак, обед и ужин, оставляя подносы на привычном месте. Он забирал их, когда меня не было поблизости. Я была даже рада этому. Я не знала, как вести себя с ним после вчерашнего откровения. Его обещание — «Мы должны сделать так, чтобы он тебя не нашел» — все еще звучало у меня в ушах. Оно было якорем, за который отчаянно цеплялось мое сознание, чтобы не утонуть в пучине страха. Но я не понимала, что оно значит. Что он мог сделать? Спрятать меня с помощью своей темной магии? Поставить вокруг трактира невидимую стену? Это казалось таким же нереальным, как и говорящий кот.
Вечером, когда я заперла входную дверь на все засовы и поднялась в свою комнату, страх вернулся с новой силой. Одиночество давило. Тишина звенела в ушах, и в ней мне чудились шаги, шепот, скрип кожиных сапог. Я зажгла все свечи, какие у меня были, пытаясь разогнать мрак, но тени в углах комнаты от этого стали только гуще и страшнее. Они извивались, принимая причудливые очертания, и в каждой мне виделся силуэт барона.
Феликс, как обычно, появился из ниоткуда. Он запрыгнул на кровать, свернулся клубком и посмотрел на меня своими умными зелеными глазами.
— Ты вся дрожишь, — констатировал он. Это был не вопрос, а утверждение.
— Мне страшно, — прошептала я.
— Хозяин сказал, что он тебя защитит.
— Как? Он один, а у барона целая армия слуг и ищеек. Они найдут меня.
— Ты недооцениваешь моего хозяина, — фыркнул Феликс. — Очень сильно недооцениваешь. Эта армия ищеек превратится в кучку пепла прежде, чем они успеют вытащить свои мечи из ножен. Тебе следует бояться не их, а того, что может случиться, если кто-то разозлит его по-настоящему.
Слова кота не успокоили, а скорее наоборот. Я представила себе эту картину — люди, превращающиеся в пепел от одного взгляда Эрика. Это было так же страшно, как и то, что мог сделать со мной барон.
Я легла в кровать, не раздеваясь, и натянула на себя колючее одеяло. Феликс устроился у меня в ногах, и его теплое, мурлычущее тельце было единственным островком спокойствия в этом океане ужаса. Я закрыла глаза, молясь о том, чтобы уснуть и забыться. Но сон, когда он наконец пришел, оказался хуже любой реальности.
Мне приснился мой старый дом. Тот самый, из которого я сбежала. Он был залит ярким, неестественным светом. Я шла по знакомым коридорам, но они казались чужими, искаженными. Стены были покрыты липкой паутиной, а с потолка свисали гирлянды из мертвых, высохших цветов. Из-за каждой двери доносился тихий, зловещий смех. Это был смех моего отца.
Я вошла в столовую. За длинным дубовым столом сидел он. Барон фон Гросс. Он был одет в свой самый парадный камзол из багрового бархата, расшитый золотом. Но его лицо… оно было нечеловеческим. Кожа была серой, как у мертвеца, а глаза горели красным, адским огнем. Он улыбался, обнажая длинные, острые клыки. На столе перед ним стояло огромное серебряное блюдо, накрытое крышкой.
— А, вот и моя невеста, — проскрипел он голосом, похожим на скрежет ржавого железа. — Я уж заждался тебя, моя пташка. Присаживайся. Я приготовил для тебя свадебный ужин.
Я не могла пошевелиться. Ноги словно вросли в пол. Он сделал знак слугам, которые стояли у стен, как каменные изваяния. Они подошли и силой усадили меня на стул напротив него.
— Ты, должно быть, проголодалась, моя милая, — продолжал барон, не сводя с меня своих горящих глаз. — Ты так долго бегала от меня. Но теперь ты дома. Теперь ты никуда не уйдешь.
Он протянул свою руку, покрытую старческими пятнами и перстнями с огромными камнями, и снял крышку с блюда.
Под крышкой, на подушке из увядших роз, лежала голова. Голова рыжего кота с открытыми, остекленевшими зелеными глазами.
Я закричала. Но из моего горла не вырвалось ни звука. Крик застрял внутри, разрывая мне легкие.
— Не нравится? — ухмыльнулся барон. — Это был всего лишь твой питомец. Он слишком много болтал. А теперь — главное блюдо.
Он щелкнул пальцами. Слуги внесли еще одно блюдо, гораздо больше первого. Когда они сняли крышку, я увидела его. Эрик. Он лежал на блюде, бледный, безжизненный, его черные волосы были спутаны и запачканы кровью. Его глаза были закрыты, а на груди, в том месте, где должно было биться сердце, зияла огромная рваная рана.
— Он тоже слишком много о себе возомнил, — прошипел барон. — Думал, что сможет защитить тебя от меня. Глупец. Никто не сможет защитить тебя от меня. Ты — моя. Ты принадлежишь мне.
Он встал, обошел стол и подошел ко мне. Он наклонился, и я почувствовала запах тлена, исходящий от него. Он протянул свои костлявые пальцы и коснулся моей щеки. Его прикосновение было холодным, как лед.
— А теперь, моя дорогая, мы поженимся, — прошептал он мне в ухо. — И ты будешь моей вечно.
И в этот момент я наконец смогла закричать.
Я проснулась от собственного крика. Я сидела на кровати, вся в холодном поту, и не могла отдышаться. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В комнате было темно и холодно. Свечи давно погасли. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, рисовал на полу зловещие, вытянутые тени.
Кошмар был таким ярким, таким реальным, что
