элегантностью, пальцы слегка согнуты, будто держат что-то драгоценное. И действительно — в ладони лежит маленькая сложенная фотография.
Дрожащими пальцами я вытаскиваю фото из руки. Разворачиваю его, и комната уходит у меня из-под ног.
Я знаю это лицо. Выучила его наизусть, ненавидела его, мечтала стереть его с лица земли.
Дэвид Фарли. Его друг. Его алиби. Человек, который в суде заявил, что я «неправильно поняла, что произошло», и что Винсент — «джентльмен, который никогда не причинит женщине вреда».
Рука в коробке, несомненно, принадлежала ему. Пальцы, которые когда-то указывали на меня в суде, отмахиваясь от моей правды, теперь навсегда согнуты, удерживая доказательство его предательства.
Записки нет. Она и не нужна.
Послание ясно: кто-то знает, что Винсент сделал со мной. Кто-то мне верит. И этот кто-то решил что-то с этим сделать.
Значит ли это, что Дэвид мёртв? Или просто лишился одной руки?
Я опускаюсь на пол кухни, прижимая коробку к коленям. Мои мысли вспыхивают и мечутся.
Это был акт справедливости… или попытка привлечь моё внимание?
А затем всплывает более глубокая мысль: а имеет ли это значение?
Кто-то увидел меня. Настоящую меня. Не ту маску, которую я ношу теперь, не ту фальшивую личность, которую я себе выстроила. Кто-то увидел Пенни под кожей Серы и решил, что она заслуживает мести.
— Ты увидел меня, — шепчу я руке, пустой кухне, тому, кто доставил этот извращённый подарок. — Ты наконец увидел меня.
Аккуратно снова заворачиваю папиросную бумагу вокруг руки, вокруг фотографии. Опускаю крышку обратно на коробку и снова перевязываю ленту, следя за тем, чтобы бант был таким же идеальным, каким я его нашла.
Со стороны подвала доносится лёгкое царапанье, словно палец проводят по вентиляции. Вопрос, может быть.
Я прижимаю ладонь к бархатной крышке и улыбаюсь. Царапанье становится громче, настойчивее.
— Да, я знаю, кто это был, — говорю своему Теневому Папочке. — Тот шотландец с заправки, который знает мой ник. Он, должно быть, знает всё.
Это не страх сворачивается у меня в груди, пока я сижу с мужской рукой в коробке на коленях. Это что-то хуже… или что-то намного, намного лучше.
Мне нравится, когда меня вот так выбирают.
Мне нравится, когда мне верят.
ГЛАВА 10
СЕРА
Смерть должна разлагать. Но рука в своём бархатном гробу? Она остаётся безупречной и насмешливой, как та ложь, которую её владелец говорил обо мне под присягой.
Всё утро я сижу, сгорбившись над ноутбуком, и читаю о «трагическом несчастном случае» с Дэвидом Фарли. По данным местных новостных сайтов, на него напали возле его дома в тот самый день, когда я приехала в Уичито. Он выжил, лишившись одной руки. В статье это описывается как «жестокое, ничем не спровоцированное нападение», и упоминается, что шериф Винсент Хэрроу поручил дело своему лучшему детективу.
Тому самому плохому-мальчику-детективу Эдди, которого я встретила на заправке и который неприятно смотрел не на меня, а сквозь меня? Тому самому, у которого тёмные волосы падают на один голубой глаз и самая точёная челюсть, какую я только видела?
Как бы то ни было, ирония восхитительна. Винсент расследует увечье собственного алиби. Он волнуется? Понимает, что это связано со мной?
Думаю, нет.
Там есть фотография Дэвида с прошлогоднего рождественского парада — он обнимает Винсента за плечи, и оба улыбаются так, будто никогда не ломали женщине жизнь.
Я помню Дэвида на свидетельской трибуне, его лицо — маска фальшивого участия:
— Да, я видел, как они разговаривали в клубе. Она вела себя навязчиво, понимаете? А когда он попытался уйти, ну… некоторые женщины просто не умеют принимать отказ.
Некоторые женщины просто не могут смириться с тем, что им подсыпали что-то в напиток, а потом они очнулись в крови, синяках и почти при смерти. Некоторые женщины не могут смириться с тем, что им говорят, будто они «сами хотели пожёстче», когда они знают — сука, точно знают — что ни на что вообще не соглашались.
В статье говорится, что Дэвиду предстоят месяцы физиотерапии после установки протеза. Отлично. Надеюсь, ему будет больно каждую секунду. Надеюсь, он будет чувствовать фантомную боль в пальцах, которых больше нет. Надеюсь, когда он будет тянуться за чем-то — за кофе, за ключами от машины, за своим членом, — он будет помнить, что с ним сделали. И почему.
Я закрываю ноутбук и иду к шкафу в коридоре, где спрятала коробку. Не из стыда и не из страха, а потому что она драгоценна. Доказательство того, что кто-то впервые встал на мою сторону с той самой ночи. С тем же успехом это могло бы быть любовное письмо.
Поднимаю крышку и проверяю, на месте ли рука. На месте, конечно, всё так же указывая прямо на меня, как обвинение.
Усмехаясь, я аккуратно закрываю коробку и задвигаю её глубже в шкаф.
Из груди вырывается смешок. Меня пьянит, что Дэвид не мёртв, а просто изуродован и отмечен, вынужден жить без правой руки. Той самой, которую он поднял в суде, чтобы поклясться на Библии, прежде чем солгать ради Винсента.
— Идеально, — шепчу я.
Один идеальный подарок заставил меня почувствовать себя легче, чем за многие недели.
Позже, когда я выхожу на работу, я задерживаюсь у входной двери. Сегодня дом ощущается иначе, внимательнее. У тишины появилась текстура.
— Пока, Теневой Папочка, — говорю я пустому коридору.
В ответ из-за запертой двери подвала доносится длинное царапанье.
Улыбаясь, я иду на работу, надеясь снова увидеть своего сталкера.
Я хочу, чтобы он знал: я всё получила. И мне это нравится.
Каждый звяк колокольчика над дверью заставляет меня вскидывать взгляд в поисках мускулистой фигуры Джеймса и его мальчишеской улыбки. Но он не приходит.
Покупатели заходят и выходят. Покупают сигареты, лотерейные билеты и сладкие напитки. Они либо почти не смотрят на меня, либо слишком долго пялятся на мою грудь, бёдра, задницу.
Никто из них не смотрит мне в глаза так, как надо. Никто из них меня не видит.
Каждый мужчина кажется неправильным просто потому, что это не Джеймс, и меня это бесит. Я не просила, чтобы мне хотелось видеть его здесь. Он мне не нужен. Мне никто не нужен.
И всё же у меня каждый раз обрывается внутри, когда дверь открывается и это не он. Его отсутствие кажется намеренным, подчёркнутым, как наказание. Или игра.
Ко второму часу я злюсь. К
