третьему наливаю себе кофе с такой яростью, что он выплёскивается на стойку. Пока я вытираю его, на меня падает тень.
— Сегодня ты дёрганая, — говорит Рик, становясь слишком близко.
Его одеколон дешёвый и слишком резкий, словно он пытается перебить что-то гнилое под ним.
— Правда? — бормочу, не поднимая глаз.
— Я за тобой наблюдал, — его голос становится ниже. — Всё время смотришь на дверь. Кого-то ждёшь?
— Просто делаю свою работу, — выпрямляюсь, сжимая грязную тряпку.
Он улыбается так, словно думает, что я с ним флиртую, хотя на самом деле я просто представляю, как он болтается на крюке. Он подходит ещё ближе, так близко, что его дыхание касается моей щеки.
— Ты красишься так, будто хочешь внимания, а потом ведёшь себя так, будто не знаешь, что с ним делать, — говорит он, и в его маленьких глазках поблёскивает что-то мерзкое.
Я улыбаюсь слишком широко, сплошные зубы.
— Может, я просто не хочу внимания от тебя.
Его лицо темнеет. Я пытаюсь пройти мимо, но он смещается, перекрывая мне путь. Его рука ложится мне на талию — низко, мизинец задевает верх бедра.
Я замираю, но не от страха. От расчёта.
Кровь во мне замедляется, густая, как масло. Всё сужается до этого мгновения, до потных пальцев Рика на моём теле, до гудящих у меня в голове вопросов: убил бы Джеймс его, если бы узнал, что делает Рик? Оставил бы мне в следующий раз что-нибудь ещё более мерзкое, например голову Рика? Продолжал бы дарить мне подарки, если бы я сама убила Рика?
Когда женщина травмирована, от неё ждут определённых реакций. Ждут, что она дёрнется, съёжится, застынет в ужасе. Не ждут, что она станет совершенно неподвижной, как хищник, прикидывая точную силу, которой хватит, чтобы устранить угрозу.
— Осторожнее, Рик, — мой голос становится тягуче-медленным, сладким до липкости, скрывающей яд под ним. — Не заставляй меня потом отскребать тебя с пола.
Он смеётся, но в этом смехе уже есть неуверенность. Отступает, и в его взгляде мелькает переоценка.
— Господи, да ты жуткая, — говорит он, но в его похотливой ухмылке уже меньше уверенности. — Я просто по-дружески.
Я смотрю на него так, что он должен был бы увянуть на месте.
Во мне сегодня что-то изменилось. Даже он это чувствует, пусть и не понимает. Подарок Джеймса изменил что-то в моей химии. Я чувствую себя плотнее, реальнее в собственной коже. Опаснее.
— Я здесь не для того, чтобы быть тебе другом, — говорю я и ухожу.
Остаток смены тянется мучительно медленно. Рик держится на другом конце магазина, занимаясь инвентаризацией и настороженно наблюдая за мной. Хорошо. Пусть хоть раз сам попробует страх на вкус.
Когда смена наконец заканчивается, я выхожу наружу в прохладный ночной воздух. Парковка пуста, если не считать моей машины и пикапа Рика. Я осматриваю фонари, тени между зданиями, участок шерифа по соседству.
Джеймса нет.
Сажусь в машину, потом оборачиваюсь и смотрю на окно заправки. Внутри виден Рик. Считает кассу, один, уязвимый.
Вес ножа в моём ботинке вдруг начинает ощущаться значимым, как и пушка в сумочке. Нож я купила для защиты вскоре после нападения на меня, а пистолет у меня уже много лет (хотя в ту единственную ночь я оставила его дома), но ни тем, ни другим я ещё не пользовалась. Пока.
Если Джеймс наблюдал за мной, значит, он должен был видеть всё.
Эта мысль скользит мне в голову, как лезвие между рёбер. Джеймс мог видеть, как Рик меня трогал. Возможно, он уже что-то замышляет. Какое-нибудь наказание, какой-нибудь подарок, завёрнутый в чёрный бархат.
А может, он вовсе и не наблюдает. Может, сегодняшний подарок был не от него, а от кого-то другого.
Я завожу машину и выезжаю с парковки, а в голове у меня водоворот возможностей. Когда я в последний раз проезжаю мимо окон заправки, я встречаюсь взглядом с Риком. Первым взгляд отводит он.
Если Джеймс не наблюдает, я и сама могу показать Рику, что бывает, когда мужчины не умеют себя вести. Я могу оставлять собственные послания, создавать собственные наказания.
В конце концов, это он научил меня, что боль можно причинять с улыбкой, а я оказалась отличной ученицей.
ГЛАВА 11
СУЩНОСТЬ
Я помню кровь. Медь и соль, густая и тёплая. Моя? Это не имеет значения. Это уходила жизнь, и я пил её, словно вино для причастия. Даже когда тьма затягивала меня на дно, моей последней мыслью был не страх, а голод. Всегда голод.
И теперь я наблюдаю за ней.
В этой бесконечной тьме, где я живу, она — единственный свет. Сера… Пенни, спящая, дышащая. Медленное вздымание и опускание её груди под этим тонким одеялом. Я знаю каждую заминку в её дыхании, каждый вздох, слетающий с этих идеальных губ. Я знаю точный ритм её сна: когда она погружается глубже, когда дрожит на грани кошмара. Я знаю, где она мягче всего. Где её кровь будет слаще всего.
Если бы она знала, что я всегда наблюдаю… забился бы её пульс чаще? Затрепетала бы эта гладкая линия её горла? Я представляю, как её глаза распахиваются, широкие и тёмные, находя меня в тенях. Я представляю её страх, и он на вкус лучше, чем кровь.
Но она не знает. Пока нет. Поэтому я смотрю и мечтаю.
Я мечтаю о весе. О плоти. О том, чтобы быть достаточно реальным, чтобы оставлять следы на её коже. Я мечтаю, как она стоит на коленях у моих ног в этой сырой, шепчущей тьме. Её голова склонена, но не в покорности, а в подношении. Эти умные голубые глаза смотрят на меня из-под ресниц, полные тайн и острых граней. Я бы обхватил рукой её горло — не чтобы задушить, просто чтобы почувствовать прыжок пульса под моей ладонью.
Пометить.
Моей.
— Вот так, — прошептал бы я, и звук был бы подобен скрежету камня о камень. — Бери всё. Прими весь мой член, как хорошая девочка.
Другой рукой я бы вцепился в её длинные тёмные волосы, потянув ровно настолько, чтобы она выгнула шею, чтобы открыла рот шире. Я бы вошёл внутрь, глубоко, до тех пор, пока она не начала бы задыхаться, пока слёзы не потекли бы по её щекам. Я бы наблюдал, как её губы растягиваются вокруг меня, видел бы отчаянный трепет её век. Её покорность, конечно, была бы ложью. Она бы выжидала, высматривая
