каждый день, каждый час. Я листал её ленту в «Голосе», изучал каждую фотографию, впитывал каждое слово, как яд. Её энергия, её страсть, её абсолютная, животная жажда жить — стали моим личным наркотиком. Самый опасный, самый разрушительный наркотик во вселенной… потому что он был недоступен.
Не моя, — шептал я себе каждый раз, чувствуя, как сжимается всё внутри.
Прошёл месяц после запуска. Я думал, на расстоянии станет легче. Стало только хуже. Яд впитался в кровь и впервые в своей чёрствой, выстроенной на расчёте жизни я столкнулся с абсолютно недостижимым. Я всегда мог купить, завоевать, обойти, сломать любую цель. Любую!
Юля не была целью. Она была мечтой. Моей проклятой, самоубийственной мечтой, которая никогда не сбудется.
А всё почему?..
Дверь в мой кабинет отлетела, громко ударяясь о стену.
— Видел⁈ — ворвалась Силия. Её лицо, обычно безупречное в своей холодной красоте, было искажено гримасой чистого, неконтролируемого бешенства. — Эта сука выложила новое видео! Как будто она особенная, раз может излучать чуть больше энергии! Тварь!
… А всё потому что я — женат. Не просто женат. Я был мёртв в этой брачной гробнице, приправленной кредитами и ритуалами.
С запуском «Голоса» для Силии открылся новый источник ярости. Раньше она игнорировала мою работу, довольствуясь автоматическими отчислениями. Но Юля… Юля стала феноменом. Не просто успешной — ослепительной. И эта ослепительность била по больному для таких, как Силия: по их исключительности. Юля, «дикарка с окраин», сияла ярче, говорила смелее, жила полнее. И за месяц превратилась в кость в горле у каждой кхарской аристократки.
— Нет, её надо поставить на место! — Силия металась по кабинету, её длинное платье шуршало по мраморному полу. — Выходить… просто так? В эти помойки? В ваши города⁈ Энергополе священно! Кхарки — неприкосновенны! Божественны! Да что эта выскочка вообще понимает⁈
Всё, — хотелось крикнуть супруге.
Но я молчал. Сидел за своим идеальным столом и молчал. Внутри кипело. Гордость за Юлю — идиотская, бессильная гордость — смешивалась с яростью от собственного бессилия. Юля не просто встряхнула систему. Она взорвала её фундамент. И моя роль в этом была единственным светлым пятном в моём личном аду.
— Как ты мог, Энор! — Силия остановилась передо мной, её пальцы впились в край стола. — Как ты мог продвигать её, если у тебя есть я! Я лучше! Красивее! Я — истинная кхарка! Я должна быть центром твоей вселенной, а не какая-то грязная переселенка!
Её слова были настолько пустыми, настолько лишёнными даже намёка на ту жизнь, что бурлила в роликах Юли, что мне стало физически плохо.
— Ю… госпожа Соколова была инициатором, — монотонно ответил я, глядя куда-то мимо плеча. — «Голос» — её идея, Силия. Я лишь предоставил платформу.
— Да плевать! — она взревела, и в её крике была чистая, неконтролируемая истерика. — Ты мог её послать, а идею забрать! Как будто ты так не делал никогда!
Делал! Конечно, делал! Таков закон джунглей, в которых я вырос. Сильный пожирает слабого. Но с Юлей… с ней было иначе. Она не была слабой. Она была другой. И я… я не хотел её пожирать. Я хотел… Богиня, милостивая Кхар, чего я только не хотел!
— Держатель проекта и соавтор патентов — Саратеш Алотар, — пробормотал я, цепляясь за этот аргумент, как утопающий за соломинку. — Бастард Императора. Сильный игрок. Нашему клану не нужна война с императорской кровью.
— Но он же всего лишь бастард! Выродок! — выкрикнула Силия, но в её голосе уже прозвучала неуверенность. Она боялась настоящей силы. А Алотар, даже будучи изгоем, был ею.
В тишине, последовавшей за словами супруги, прозвучала тихая вибрация. Сердце, привыкшее к постоянной, ноющей боли, вдруг рванулось в бешеную скачку. Сообщение.
От неё.
За последний месяц их было считанные единицы. Короткие, деловые слова и не более. Юля строила высокую, неприступную стену между нами. Так было правильно, но… больно.
Я попытался сделать вид, что ничего не произошло, но Силия была хищницей. И сейчас её нос учуял кровь.
— Кто это? — её голос стал тише, опаснее. Она никогда не интересовалась моей перепиской или делами.
Открыл сообщение. Слова всплыли перед глазами, обжигая сетчатку.
Юля: Я организую праздник. Приглашаем ваш клан разделить с нами успех «Голоса». Приглашение во вложении.
Просто. Деловито. Безличное «ваш клан». Ни намёка на «Энор». Господин Новски. Партнёр.
— Вот сука! — Силия, как змея, метнулась, выхватывая мою руку с коммом. Её ногти впились в мою кожу. — Приглашает она! Это… это нарушение всех протоколов! Наглая провокация!
— Это просто приглашение, — я вырвал руку, чувствуя, как по коже стекают капли крови от её царапин. — Кхарцы празднуют успешные проекты. Таков обычай.
— Обычай для мужчин! — зашипела Силия. — Не для выскочек-переселенок, которые выставляют напоказ своих мужей, как… как дешёвых проституток!
Её ненависть была таким же наркотиком, как моя одержимость. И в этом мы были похожи. Одержимость, но на разных топливах. У меня — любовь и желание обладать. У Силии — ненависть и зависть.
— А знаешь, Энор! Мы обязательно пойдём, — вдруг заявила Силия. Её лицо изменилось: исчезла истерика и появилось холодное, расчётливое выражение победительницы, которая только что придумала, как лучше унизить соперницу.
— Как скажешь, — выдавил я, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот.
Нет! — кричал голос во мне. — Идти туда. Видеть Юлю. Видеть ее с мужьями — счастливых и свободных, быть рядом с Силией, играя роль покорного мужа. Это было хуже любой пытки.
Силия развернулась к выходу. Мгновение облегчения для меня и… тут жена замерла у самой двери. Плавно, как в замедленной съёмке, повернулась обратно. В её глазах горел не просто гнев. Там было… знание!
— Думаешь, я не вижу? — её шёпот был ледяным и гораздо страшнее крика. Она захлопнула дверь и медленно пошла ко мне. — Не чувствую?
— Ты о чём? — я поднял на неё взгляд, пытаясь вложить в него всё своё презрение. Но внутри всё сжалось в ледяной ком.
— О том, мой дорогой муж, — жена обошла стол и остановилась вплотную к моему креслу. Её тонкие, изящные пальцы с длинными ногтями впились мне в подбородок, задирая голову. — Что ты влюблён в эту потаскуху! В эту землянку-шлюху!
— Не неси бред, — я попытался отстраниться, но её хватка была как стальные тиски.
— В твоей спальне уже несколько дней стоит камера, — она прошептала это прямо мне в лицо. Её губы искривились в уродливой, болезненной гримасе. В глазах стояли слёзы — не от горя, а от бешеной, удушающей ярости. — И каждую ночь… каждую ночь я вижу, как ты дрочишь, глядя на её
