практичность, но в данный момент у него не было на это терпения. Опустив ее, он махнул рукой в сторону пасторальной картины.
— Я не могу просто сидеть здесь и ничего не делать.
— Ты не просто сидишь здесь, — заметила она. — Ты носишься вокруг озера и пугаешь миньонов.
— Я думал, моя работа — играть высокомерного лорда Фела и пугать миньонов, — ответил он, слишком взвинченный, чтобы его позабавила ее попытка пошутить.
— Да, так и есть, за исключением того, что они и так неспокойны и напуганы, ведь Дом Саммаэля едва не устроил им массовую резню. Нашему народу нужна твоя сила.
То, что она сказала «наши люди», а не «твои люди», успокоило его настолько, что он попытался сдержать раздражение и беспокойство.
— Мама приходила ко мне утром, — вздохнув, сказал он.
Ник сочувственно поморщилась.
— Представляю, в каком состоянии сейчас Дейзи, переживающая за Селли.
Габриэль кивнул, сделав вздох, полный разочарования и смирения.
— Мои родители все еще считают Селли ребенком.
— Большинство родителей никогда не перестают видеть в своих отпрысках детей, даже когда они уже десятилетия как взрослые.
— Верно. Но мы не будем этого делать. — Он ласково улыбнулся ей, потому что был благодарен за то, что она постаралась отговорить его от похода, и провел рукой по ее все еще плоскому животу, в котором рос их ребенок.
Она смотрела на него снизу вверх, в ее взгляде светилась любовь.
— Наверное, мы так и сделаем. Это работа родителей — сводить своих детей с ума.
Дети. Он лишь надеялся, что так и будет, что этот ребенок будет жить и расти в мире и процветании, а за ним последуют братья и сестры. Однако его беспокоило, что дети, которых они с Ник произведут на свет, несомненно, будут обладать магией, а значит, Созыв вцепится в них когтями и превратит их жизнь в извращенную версию принудительного рабства.
Он даже не смог уберечь Селли — его терзало гнетущее чувство, что с ней что-то случилось.
Он протрезвел, вспомнив полуистерическую тираду матери.
— С Селли все гораздо хуже. Может, дело в чувстве вины. Они чувствуют себя ответственными за то, что не знали, что магия пожирает Селли заживо, что могли бы помочь ей и не сделали этого.
— Габриэль, — тихо сказала Ник, и на ее лице отразилась печаль. — Они не могли знать. Ты не мог знать. Не все подвластно тебе.
Они оба понимали, что говорят уже не о Селли, какой она была тогда, а о Селли нынешней.
— Мне не следовало позволять ей ехать с нами. Она только-только оправилась от безумия и по-прежнему так хрупка, так… — Не устойчива в своем рассудке.
Хотя он не произнес этих слов вслух, Ник с легкостью проследила за ходом его мыслей.
— Я бы не позволила Селли услышать это от тебя. Она взрослая женщина. Да, она страдала психическим расстройством, но никто из нас не хочет, чтобы с ним обращались, как с чем-то неполноценным. Она была совершенно в здравом уме, когда вызвалась пойти с тобой и предложила остаться, чтобы помочь Джадрену. — Она сделала задумчивую паузу. — Думаю, Джадрен пойдет ей на пользу.
— Мы говорим об одном и том же Джадрене? — недоверчиво спросил он. — О том наглом придурке, который был внедрен в наш дом в качестве шпиона, вероятно, как инструмент в заговоре между Эль-Адрель и Элалом с целью контролировать или уничтожить Дом Фела.
Ник ждала, пока он закончит, сверля его взглядом.
— Да, собственно говоря. Тот самый Джадрен, который чуть не погиб, высасывая магию Селли, после того как ты потерял сознание. Ты был без сознания, поэтому не видел, что у него не было причин подвергать себя такому риску. Это тот же Джадрен, который сопровождал тебя, чтобы спасти меня. Это не были действия злого орудия. Может, он и засранец, но под этой твердой оболочкой скрывается доброе сердце.
— Он был неласков с тобой, — напомнил ей Габриель, зная, что это так, хотя Ник и отказывалась рассказывать подробности. — И он суров с Селли.
— Да, и именно поэтому я думаю, что он может быть ей полезен. Селли нужно снова обрести веру в себя, доверять себе и своей магии, чтобы с ней не обращались так, будто она может развалиться в любой момент.
Он посмотрел на нее, разъяренно и обиженно. Он ведь не так относился к Селли. К тому же он знал свою собственную сестру, не так ли?
— И ты узнала о ней все за те три минуты, что провела с ней между превращением в человеческий облик и посадкой на Сальве, чтобы уехать?
Ник посмотрела на него долгим взглядом, в нем сверкнул огонь.
— Тебе пришлось многое пережить: ты до смерти волновался обо мне, а теперь беспокоишься о Селли, поэтому я собираюсь очень деликатно напомнить тебе, что знаю о том, как быть фамильяром гораздо больше, чем ты, а также о том, каково это — чувствовать себя беспомощным перед своей судьбой. Так что не вздумай говорить со мной в таком тоне, Габриэль Фел, или я заставлю тебя пожалеть.
Его губы дернулись, несмотря ни на что.
— Если это было деликатное напоминание, то мне бы не хотелось услышать суровое.
Она фыркнула, царственно подняв нос.
— Имей это в виду. — Затем она сдалась и положила ладони ему на грудь, с беспокойством глядя на него. — А теперь объясни мне, какое отношение к поискам Селли имеет твое шатание у озера и хмурый вид? Может быть, я смогу помочь решить проблему.
Он положил свои руки на ее, безмерно благодарный за присутствие в его жизни, даже когда она укоряла его за заблуждения. Возможно, за это даже больше. С тех пор, как он стал грозным волшебником, мало кто осмеливался хоть в чем-то его поправлять.
— На самом деле нет никакой проблемы, которую нужно решить. Я просто злился на своих предков-Фел за то, что они затопили арканиум под озером. Почему он не может быть на вершине башни, как в других уважающих себя Домах Созыва?
В ее глазах плясали искорки веселья, и она впилась ногтями в его грудь, совсем слегка, чтобы подразнить.
— Подозреваю, противоречивое поведение — это семейное.
— Я тоже так подумал.
— Но почему это стало проблемой? Под озером или на вершине башни, арканиум есть арканиум. Местонахождение не имеет значения. Главное — сила волшебника, использующего его, и родовая магия, заложенная в нем. Ваш арканиум — лучший из всех, о которых я слышала, даже учитывая склонность волшебников перехваливать свои арканиумы и представлять их как нечто большее и лучшее,
