раб может выкупить свободу, коли проявит себя, — сказал Торлейв Рыжебородый. — Эти трусили, — он указал небрежным кивком на кучку мужчин, что жались друг к другу.
— Довольно, — Рагнар встал с лавки. — Сегодня мы уже упустили время, завтра на рассвете отправимся, найдём их и убьём.
От восторга Эйрик Медвежья Лапа ударил себя в грудь.
— Слова подлинного конунга! Видит Один, я вернусь домой с новой шкурой!
— Гляди, чтоб не с новой царапиной на роже вернулся, — усмехнулся Торлейв Рыжебородый. — И так она у тебя страшна, аж глазам больно.
— Ах ты!.. — вскинулся Эйрик.
Конунг махнул на своих ярлов рукой. Оба любили позубоскалить, и повода не нужно, лишь бы сцепиться языками. Он вернулся за стол, потянулся к чарке и отпил остывшего взвара.
— Уж зим пять не припомню, чтобы медведи нам досаждали, — негромко произнёс Хакон.
Рагнар пожал плечами и поглядел на очаг. Лишняя шкура в Длинном доме не помешает. Даже жаль стало, что медведя всего два.
— Может, недоспали, — хмыкнул он. — Если я убью медведя, это будет добрый знак.
Хакон посмотрел на него и, помедлив, кивнул. Им пригодятся любые знамения, чтобы совершить то, что замыслил конунг.
— Орн не сможет ходить несколько седмиц. И не отправится с нами в поход, — произнёс он немного погодя и буквально кожей почувствовал недовольство Рагнара, пусть тот и молчал. — Не заработает серебра для своего рода.
— Я словно с его женой говорю, — заметил конунг, нахмурив брови.
— Ко мне приходил его отец. Ты сам знаешь, он ходил на драккаре ещё с конунгом Харальдом, и...
— И это не помогло его сыну стать удачливым бойцом, — отрезал Рагнар и повернулся к Хакону всем телом. — Его одолела тощая рыжая девка. И ударила его же ножом, который Орн дал ей у себя выхватить. Будь я им, сгорел бы со стыда да сидел помалкивал, пока толки не улягутся. Но я так вижу, он решил, что может чего-то от меня требовать?
— Он попросил, — тихо сказал Хакон.
— Чего? — насмешливо фыркнул Рагнар.
— Справедливости, конунг.
— То, что я его выгнал его из хирда, уже небывалая справедливость для него, — в голосе его зазвенела сталь.
Хакон сжал челюсть, но промолчал. Конунг заметил это и ухмыльнулся.
— Пусть Орн лежит и думает, как девка его унизила. Может, как поднимется, станет бойцом, а не скулящим псом.
Рагнар шумно выдохнул, облокотившись на край стола. Он взял чарку и залпом допил остаток взвара.
Хакон кивнул, но в глубине его глаз промелькнуло несогласие.
— Твоё недовольство я тоже терпеть не стало, — мрачно предупредил его конунг.
— Она пыталась убить тебя, — свирепо огрызнулся Хакон. — Любого другого ты уже втоптал бы в землю, а она...
— Она мне нужна, — ледяным голосом отчеканил Рагнар. — И ты будешь об этом помнить. И если я однажды прикажу бросить меня и спасать её, ты так и сделаешь.
Они смотрели друг на друга так, пока Хакон не опустил глаза. Он тяжело вздохнул и кивнул.
— Да, конунг.
Остаток дня прошёл в неспешных приготовлениях к охоте. К полудню весь Вестфольд уже знал о предстоящей забаве. Медведи в поселении — редкость, потому разговоры о них не смолкали весь день. Больше всего радовались дети: крутились под ногами, мешались, попадали под горячую руку, придумывали, как бы им ускользнуть из-под пригляда взрослых и отправиться утром следом за охотниками...
— Пойдёшь с нами, отец? — конунга Харальда Рагнар отыскал на берегу.
Как они условились, тот спешил отправиться за женой и дочерью, чтобы, спрятав их в Вестфольде, развязать и себе, и сыну руки в предстоящей войне с данами. А что будет война, не сомневался никто.
Харальд даже мыслил отплыть в тот же день: настоящему морскому конунгу не нужно было много времени на сборы, но, услышав о медведях и охоте, решил задержаться и подождать.
На вопрос сына он хмыкнул.
— На берегу подожду. Я своё по лесу отбегал, — в его прищуренных глазах мелькнула насмешка.
Рагнар рассмеялся.
— Ты ещё не стар, отец.
Харальд посмотрел на него с задумчивостью.
— Ещё нет. Но я прожил уже немало зим.
— И проживёшь столько же! — Рагнар порывисто схватил его за плечо и сжал.
— Ну, на твоих сыновей я бы поглядел. И не от какой-нибудь рабыни.
— У меня нет сыновей от рабынь, — он скривился, подумав о Фроди.
День, начавшийся с суеты, закончился мирно. К утренней охоте всё было готово, проверены наконечники копий, подготовлены верёвки, стрелы, луки, наточены ножи. В Вестфольде царило предвкушение: люди уже чувствовали аромат зажаренного медвежьего мяса, видели, как обрадуются и встретят вернувшегося с добычей конунга. Все же Рагнар был невероятно удачлив, за это его и любили люди.
Он же лёг спать с тёплой Сольвейг под боком и долго не мог уснуть. Вспоминал и непростой разговор с Хаконом, и недовольство ярлов, которое те высказали ему накануне, когда он забрал у Сигрид нож и велел толпе расходиться. А ещё думал, что за весь день ни разу рыжая девка не попалась ему на глаза.
Воительницу он увидел туманным утром. Они поднялись задолго до восхода солнца, и даже огонь не мог разогнать густой серой пелены. В сумерках закончили сборы, наскоро поели в Длинном доме и выдвинулись, не став затягивать.
Пойти с ним просились многие, но Рагнар сам отобрал дюжину крепких, сильных воинов. Двенадцать — счастливое число, оно принесёт ему удачу.
И где-то в глубине себя он даже не удивился, когда из толпы провожавших вышла Сигрид. Только заскрипел зубами.
— Дозволь пойти с тобой, конунг, — её голос прозвучал ровно и твёрдо,
Она произносила ритуальные слова, и лишь поэтому «дозволь» сорвалось с её губ. Уж в этом Рагнар не сомневался.
Сигрид стояла прямо, её подбородок был гордо вскинут. С лица сошли синяки, рыжие волосы были заплетены в косу, а холодные, внимательные, лишённые прежней дерзости глаза глядели на него сурово и сосредоточенно.
И, к раздражению Рагнара, он поймал себя на том, что смотрит на неё не как на пленницу или воительницу, а как на женщину. Мысль эта была ему не нужна, и он тут же отогнал её прочь, нахмурив брови.
— Каждый раб может выкупить свою свободу отважным поступком, — а вот назвать рабыней себя Сигрид так и не смогла. — Я хочу попытать удачу на охоте. И если Один мне улыбнётся, я стану свободной.
Рагнар сделал глубокий вдох. Она прибегла к древнему обычаю, и отказать он не имел права, даже будь перед ним простая рабыня.
Толпа за его спиной загудела одобрительно, кто-то кивнул: людям нравилась смелость рыжей воительницы.
— Пусть будет так, —
