поспешного ремонта, как лицо хранит следы оспы. Крыша, которую мои люди чинили под ледяным дождём, была покрыта свежей соломой вперемешку со старой, и в нескольких местах проглядывали прорехи, не успевшие зарасти до холодов. Конюшня покосилась, ворота сарая висели на одной петле, и повсюду, несмотря на настилы, чавкала жидкая, непролазная грязь.
Коннол обвёл всё это взглядом, задержался на обвалившемся углу восточной стены, на прогнившей балке над воротами конюшни, на закопчённой трубе кухни, из которой валил рваный, сизый дым. Потом перевёл глаза на зал, на тяжёлую дубовую дверь с железными петлями, и я увидела, как он сглотнул, коротко, почти незаметно, и отвёл взгляд.
— Идём, — сказала я, подходя к нему. — Я покажу тебе башню. Утром осмотрим всё при свете, а сейчас покои и ужин.
Он кивнул, и мы вошли внутрь.
Я повела его по коридору первого этажа, мимо кухни, откуда тянуло жаром и варёной репой, мимо кладовой, мимо узкой двери, ведущей в погреб. Он шёл рядом, в полшага позади, и молчал, но я чувствовала, как его взгляд цепляется за каждую деталь: за выщербленные каменные ступени, за тёмные пятна копоти на стенах, за трещину, змеящуюся по потолку от окна до дальнего угла. Он узнавал и не узнавал это место, и от его молчания, тяжёлого, каменного, воздух в коридоре, казалось, густел.
У лестницы на второй этаж он остановился. Протянул руку и коснулся стены, там, где камень был чуть светлее, будто когда-то здесь висело что-то, закрывавшее кладку от дыма и пыли. Гобелен? Щит? Оленьи рога?
— Здесь был ковёр, — произнёс он тихо, проводя пальцами по камню. — Мать вышивала его три зимы. Олени, река, холмы на закате. Отец повесил его в день, когда я первый раз взял в руки меч.
Я промолчала. Ковра не было, как не было многого из того, что когда-то составляло жизнь этого дома. Бран не утруждал себя сохранением чужой памяти.
Мы поднялись на второй этаж. Коридор здесь был уже, темнее, и факелы в железных кольцах на стенах чадили, роняя на пол капли горячей смолы. Я прошла мимо двери в свои покои, не замедлив шага, и свернула к южному крылу. Остановилась у третьей двери, толкнула её и отступила, давая Коннолу пройти.
Уна расстаралась. Комната была вымыта до блеска, половицы, ещё влажные, пахли щёлоком и хвоей. Камин горел ровно и жарко, наполняя воздух сухим теплом и тихим потрескиванием берёзовых дров, от которого в комнате, несмотря на суровую обстановку, делалось почти уютно. Кровать была застелена чистым бельём, а поверх одеяла Уна, по собственной инициативе или по подсказке Мойры, набросила тяжёлую медвежью шкуру, добытую, вероятно, из того же бездонного сундука Брана. На столе стоял глиняный кувшин с водой, деревянная чаша, свеча в бронзовом подсвечнике и даже, боги знают откуда, веточка можжевельника, воткнутая в щель между досками, от которой тянуло горьковатым, смолистым духом.
Хорошие покои. Достойные, тёплые, чистые, с окном на долину, но не хозяйские.
Коннол переступил порог и медленно обвёл комнату взглядом. Я стояла в дверях, скрестив руки на груди, и ждала. Внутри всё подобралось, как перед ударом: сейчас он заметит, что это не главная спальня, что его поселили в гостевом крыле, что женщина, с которой он только что смешал кровь, не собирается уступать ему своё место в башне, и тогда мы узнаем, чего стоят его красивые слова о равенстве, данные на ветру у священных камней.
Он осмотрел камин, провёл рукой по столешнице, проверяя то ли чистоту, то ли привычку, заглянул в окно, за которым чернела зимняя ночь, и обернулся ко мне.
И улыбнулся. Уголки его губ приподнялись, в серых глазах блеснули искры, и вся его суровая, волчья красота на мгновение сделалась почти мальчишеской, почти тёплой, словно он снял доспехи и остался в одной рубахе, незащищённый и не скрывающий этого.
— Хорошая комната, — произнёс он с хрипловатой мягкостью, от которой по спине прошла непрошеная волна тепла. — Камин добрый, постель мягкая, можжевельником пахнет, как в детстве. Чего ещё мужчине желать?
Он помолчал, глядя на меня в упор, и добавил тише, с улыбкой, в которой обещание мешалось с озорством:
— Пока.
Это короткое «пока» повисло между нами, как искра над сухой соломой. Я выдержала его взгляд, не дрогнув, не отведя глаз, хотя щёки обдало жаром, и ответила ровно, сухо, как будто речь шла о хозяйственных расходах:
— Ужин через полчаса. Спускайся в зал.
Развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь с такой тщательной аккуратностью, будто от силы, с которой я её захлопну, зависело что-то важное. В коридоре я остановилась, прижавшись лопатками к холодной стене, и обнаружила, что сердце колотится часто, гулко, где-то у самого горла, и виновата в этом была не лестница.
«Соберись, — приказала я себе зло, сквозь стиснутые зубы. — Он тебе не возлюбленный, он политический союзник. Инструмент выживания. Договор, скреплённый кровью. Всё».
Глава 17
Ужин прошёл шумно и тревожно, как проходит первая трапеза в лагере, где вчерашние враги вынуждены делить хлеб. Зал, ещё хранивший на стенах бурые потёки, которые близняшки так и не отскребли до конца, был набит людьми до отказа: мои сидели по одну сторону длинных столов, люди Коннола по другую, и между ними, словно нейтральная полоса, зияли пустые места, которые никто не решался занять.
Бриджит превзошла себя. Похлёбка была густой, наваристой, с кусками солонины и крупно нарезанной репой, хлеб свежим, тёплым, с хрустящей коркой, и даже эля хватило на всех, хотя кухарка, как я подозревала, разбавила его водой, чтобы растянуть на вдвое большую толпу. Люди ели жадно, молча, уткнувшись в миски, и только когда голод отступил, а эль согрел животы, начались разговоры, поначалу осторожные, приглушённые, но постепенно набирающие громкость.
Я сидела во главе стола и видела всё. Как Финтан, набычившись, поглядывает на рыжего Кормака, сидящего напротив, и как тот нарочито не замечает этого взгляда, ковыряя ножом стол. Как Мойра, устроившись поближе к кухне, зорко следит за тем, кто сколько ест, и мысленно подсчитывает убывающие запасы. Как Орм, притулившийся в углу с кружкой, наблюдает за всеми разом, как пастух наблюдает за стадом, в которое запустили чужих собак.
Коннол сидел рядом со мной, по правую руку, и ел спокойно, не торопясь, отламывая хлеб крупными кусками и макая в похлёбку. В какой-то момент он потянулся к блюду с солониной, и его локоть задел мой,
