но он не отдёрнул руку, а задержал прикосновение на мгновение дольше, чем полагалось бы случайности, и, положив на мою тарелку лучший кусок мяса, произнёс, не глядя на меня:
— Ешь. Ты за весь день ничего не съела, я видел.
— Следишь за мной? — я подняла бровь, не притрагиваясь к мясу.
— Слежу за тем, чтобы моя жена не падала с коня от голода, — ответил он с невозмутимым спокойствием, отламывая кусок хлеба.
Я молча взяла мясо и откусила, не дав себе труда ни поблагодарить, ни огрызнуться, и Коннол, кажется, принял это за маленькую победу, потому что уголок его рта едва заметно дрогнул.
Он время от времени перебрасывался негромким словом то со мной, то с Ормом, то с кем-то из своих людей, которые подходили, наклонялись к его уху, шептали и отходили. Ни разу не повысил голоса, не отдал ни одного приказа, но я замечала, как его взгляд то и дело обегает зал, фиксируя то же, что фиксировала я: кто сел с кем, кто молчит, кто напрягся, где может вспыхнуть.
— Тот мужчина с ожогами на руках, — Коннол чуть наклонился ко мне, кивнув в сторону Эдина, который хмуро хлебал похлёбку в дальнем конце стола. — Печник?
— Печник, каменщик, при нужде и плотник, — подтвердила я. — За неделю переложил печь в казарме и сложил новую.
— Видно, — он кивнул с тем уважением, которое практичные люди оказывают мастерству, независимо от того, кому оно принадлежит. — Мне бы с ним поговорить завтра, если позволишь. Восточная стена требует серьёзной работы, я заметил, что угол просел.
«Если позволишь». Он сказал это мягко, ненавязчиво, но я услышала главное: он спрашивал разрешения, прежде чем обращаться к моему человеку. Не приказывал, не распоряжался через мою голову. Выполнял договор, заключённый на ветру у священных камней, и выполнял так естественно, словно это не стоило ему ни малейшего усилия.
— Поговори, — ответила я, макая хлеб в похлёбку. — Только имей в виду, Эдин упрямый, как осёл. Если решит, что ты лезешь не в своё дело, пошлёт тебя так далеко, что даже риагу идти будет долго.
Коннол тихо рассмеялся, и я впервые услышала его смех: негромкий, грудной, с той хрипловатой теплотой, которая делала его голос чем-то вроде горячего эля в холодный вечер.
— Я предупреждён.
В какой-то момент один из его наёмников, здоровенный бородач с перебитым носом, поднялся из-за стола, обошёл его и направился к нашей стороне зала, где сидели женщины. Он нёс в руке свою кружку с элем и, остановившись рядом с одной из близняшек, поднял её в шутливом приветствии. Девчонка побледнела и вжалась в скамью.
Финтан начал подниматься. Я уже открыла рот, но Коннол, не поворачивая головы, негромко окликнул:
— Шон. Сядь.
Бородач замер на полушаге, обернулся, встретил взгляд своего вождя, пожал плечами и, ничего не сказав, вернулся на своё место. Близняшка выдохнула так громко, что слышно было на другом конце стола.
Коннол наклонился ко мне и пробормотал, почти касаясь губами моего уха, так что я уловила запах кожи, дыма и чего-то хвойного, терпкого:
— Извини за него. Шон безобидный, но манеры у него, как у быка на ярмарке.
— Пусть твой бык запомнит, — процедила я в ответ, не отводя глаз от зала, — что мои женщины не скотина на торгу. Следующий раз я буду не так любезна.
— Следующего раза не будет, — ответил он просто.
Эль делал своё дело. Голоса за столами становились громче, развязнее, и кто-то из наёмников Коннола, раскрасневшийся, с блестящими от выпивки глазами, затянул песню, грубоватую, с припевом, от которого близняшки залились краской по самые уши. Песня была про воина, который после битвы возвращается к жене, и то, что он с ней делает, описывалось с такими подробностями, что даже Бриджит, слышавшая в жизни всякое, поджала губы и отвернулась к очагу.
Рыжий Кормак подхватил припев, загоготав, и, перегнувшись через стол, ткнул локтем своего соседа, кивнув в нашу сторону:
— А что, свадьба-то уже была, а пир где? И брачная-то ночь когда? Или новый риаг решил до весны потерпеть, пока земля не отойдёт?
Хохот прокатился по столу, как волна. Кто-то из моих мужчин нахмурился, кто-то, напротив, осклабился. Финтан побагровел и сжал кулаки. Я почувствовала, как горят щёки, и стиснула зубы так, что заломило челюсть.
Коннол даже не повернул головы в сторону горлопана. Он поднял свою кружку, неторопливо отпил и произнёс негромким голосом, который, однако, каким-то непостижимым образом прорезал гвалт и достиг каждого уха в зале:
— Кормак, ты поёшь хуже, чем дерёшься. А дерёшься ты скверно. Если тебе не спится, завтра я найду для тебя работу, от которой уснёшь быстрее, чем от эля.
Смех переключился на Кормака, тот покраснел до корней своих рыжих волос и уткнулся в кружку.
Когда зал начал пустеть, а свечи оплыли до огарков, я поднялась. Коннол встал одновременно со мной, и это синхронное движение не ускользнуло от глаз тех, кто ещё не разошёлся. Орм в своём углу чуть приподнял бровь. Мойра, убиравшая со стола, замерла с миской в руках.
— Доброй ночи, — сказала я, обращаясь ко всем и ни к кому, и направилась к лестнице.
Коннол шагнул следом. Мы поднимались по узкой каменной лестнице рядом, плечо к плечу, и в тесном пролёте это означало, что его рукав то и дело задевал мой, и от каждого прикосновения, случайного ли, нарочитого, по коже пробегала мелкая, досадная дрожь, с которой я ничего не могла поделать. Факелы в кольцах бросали на стены уродливые тени, от которых наши силуэты сливались в один, громоздкий и нелепый, и я невольно ускорила шаг.
На площадке второго этажа, там, где коридор раздваивался, я остановилась. Направо мои покои. Налево, дальше по коридору южное крыло, его комната. Развилка, которая сейчас значила гораздо больше, чем просто выбор направления.
Коннол тоже остановился. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, и лицо его в неровном свете факела было наполовину золотым, наполовину тёмным, и серые глаза, обычно холодные и внимательные, сейчас казались тёплыми, почти мягкими, и смотрели на меня с таким выражением, от которого внутри всё нехотя, против воли сжималось.
— Киара, — произнёс он негромко, и моё имя в его устах прозвучало иначе, чем обычно, как осторожное и бережное прикосновение.
— Коннол, — отозвалась я. — Твои покои по коридору налево. Третья
