сестер до белого каления.
Волшебство стало слабым и редким. Его изучали на магэкономе – учили, как сохранить крохи магии да не растрачивать ее попусту. Когда я поступала, родители и смысла-то не видели отправлять меня туда. Папа так и сказал:
– Не за горами день, когда волшебство совсем исчезнет. И куда она пойдет? Сказки сочинять будет? Так у нас таких сочиняльщиков – каждый второй!
Но тут вступилась бабушка. Я, говорит, для внучки волшебства не пожалею.
Так и сбылась моя мечта. Вот только вместо казначейства магии я попала в сказочный лес. И уже не уверена, что готова с ним проститься.
Я привыкла, что мавки поют в лунные ночи, русалки катаются на гребнях волн, устроенных водяным, а говорящий кот выпрашивает пирожки и книги. Сказочный лес был последним оплотом, живой памятью о тех временах, когда для чуда не нужно было углубляться в самую чащу – оно было повсюду, как воздух.
Может, от этих горестных мыслей, а может, и правда по зову судьбы я остановилась как вкопанная, увидев в самом конце ряда, в стороне от основной толчеи, коня. Да не простого, а такого, что дух захватило.
Он был не масти, а скорее сказки, воплощенной в плоти и крови. Шерсть его переливалась, как сивое утро, покрытое инеем, и тут же отливала бурым, как свежевспаханная земля. Грива и хвост были густыми, волнистыми, цвета спелой пшеницы, и казалось, в них запутались сами солнечные лучи.
Завороженная, я подошла ближе, не в силах отвести взгляд. Осторожно, боясь спугнуть видение, я протянула руку и коснулась его шеи. Шерсть оказалась удивительно шелковистой и теплой.
– Нравится? – раздался у меня за спиной хриплый голос.
Я обернулась. Рядом стояла немолодая цыганка в яркой цветастой юбке, со старинным монисто на шее. Ее лицо было испещрено морщинами, а глаза, черные и пронзительные, словно видели насквозь.
– Очень, – честно призналась я.
– Бери, красна девица, не пожалеешь, – сказала торговка, похлопывая коня по крупу. – Конь не простой, характерный. В хозяйстве пригодится, из любой трясины вывезет. А как замуж соберешься – к милому на нем верхом поведут, со всех уголков деревни такую невесту видно будет. Вся в белом, на таком скакуне…
– Не собираюсь я замуж, – буркнула я, отводя взгляд. Рука сама собой продолжала гладить теплый бок коня.
– А это мне знать лучше, дитя мое, – таинственно улыбнулась цыганка. – Вижу я свадьбу. Не простую, а такую, какой свет не видывал. В лесу зачарованном, меж вековых деревьев. Тебя вижу, белую, как первый снег вокруг. И жениха твоего вижу…
– Кого? – тут же вклинилась в разговор Лиса, появившись словно из-под земли. Ее глаза горели любопытством. – Кто жених-то? Королевич, да? Наша Василиска королевной станет? Ну говори же, бабка, не томи!
Цыганка, взглянув на Лису, разом помрачнела. Съежилась, будто увидела не рыжую красотку, а самую что ни на есть нечисть лесную. Ее взгляд потух, сменившись обычной человеческой усталостью и даже брезгливостью.
– Вот что, девица, – резко оборвала она разговор, сунув мне в руки уздечку. – Бери коня. Даром. Он тебя ждал.
И, не сказав больше ни слова, не взяв ни гроша, она развернулась и, быстро шагая, растворилась в ярмарочной толчее, словно ее и не было.
Я осталась стоять посреди пыльного загона, сжимая в руках нарядную уздечку. Сердце стучало где-то в горле. Что же такое она увидела, взглянув на мою тетушку? И почему ее поспешное бегство было больше похоже на бегство от нечистой силы, а не от надоедливой покупательницы?
А Сивка-Бурка тихо фыркнул, склонил голову и ткнулся мягкими губами мне в плечо.
* * *
Обратная дорога из деревни в сказочный лес всегда была для меня испытанием на прочность, ведь тащить на себе приходилось видимо-невидимо! Обычно меня встречали у самой границы, причитая, как же я одна все добро дотащила. Алеша Попович обычно спрашивал:
– Василиса Ильинична, а точно нельзя с вами на ярмарку? Вы же надорветесь, такая маленькая!
Баюн совал мордочку в мешки:
– Книжки? Воблочка?
Лебедяна с кувшином холодного кваса порхала как мотылек, но нет-нет на Баюна-то поглядывала. Вдруг моток ленточек утащит? Кот ученый, а повадки – как у дворового порой.
Но все знали: как бы ни было тяжко, Василиса Ильинична без подарочков не возвращается. Всем чего-нибудь да купит.
Но на этот раз все было иначе. Во-первых, покупки я тащила не на себе, а на Сивке. А во-вторых, лес встретил нас подозрительной, гнетущей тишиной. Никакого Баюна, никакой Лебедяны. Даже птицы, кажется, притихли.
На развилке тропинок Лиса Патрикеевна наконец-то меня покинула. Она томно взмахнула ручкой, бросив на прощание: «Ну, я к Кощеюшке! Надо же ему помочь с… э-э-э… не важно, в общем!» И скрылась на тропе, ведущей к владениям Кощея, оставив за собой шлейф сладких духов.
Оставшийся путь до терема я брела одна, ведя под уздцы нового коня, и в голове вертелась одна назойливая мысль. Слова цыганки. «Свадьба в зачарованном лесу… Ты в белом… Жених…»
«Неужто и правда бабуля вернется и выдаст меня за Енисея?» – с тоской подумала я.
Мысль о короне, чего греха таить, оказалась приятной. Я представила себя в столичных палатах. Не в этом кричащем, позолоченном дворце Енисея, а в чем-то старинном, с резными сводами и гобеленами. Я – в парчовом сарафане, в кокошнике, усыпанном самоцветами, что переливаются, как слезы русалок. А вокруг – почтительный шепот: «Королева Василиса Премудрая…»
Но стоило представить рядом с собой в этой картине самого Енисея – самодовольного, вечно путающего слова и помешанного на «инклюзивах», – как все очарование развеялось.
Может, потому, что королевич был глуп и сумасброден? Или потому, что мысль о браке по расчету, даже королевскому, вызывала тошноту? А может, потому, что я, проклиная свою сентиментальность, втайне все же надеялась на брак по любви? Только где ж эту любовь-то взять в глухом сказочном лесу? Среди ворчливых богатырей, темных магов и котов-пакостников?
Но размышления о личной жизни пришлось отложить. Я дошла до терема, привязала Сивку-Бурку к резному крыльцу, занесла внутрь тюки с покупками и снова подивилась несвойственной нашим краям тишине. Лес словно вымер.
Пришлось идти к единственному, кто, несмотря на свою вечную меланхолию, мог пролить свет на происходящее. Наина вообще любила все проливать. В основном слезы, но иногда Баюн, движимый редкими приступами сострадания, приносил ей кувшин медовухи – и тогда она вскоре оказывалась под своим дубом, и слезы сменялись сентиментальными песнями о погибшей любви. Впрочем, если ты русалка, воспитанная белками, и живешь в дупле тысячелетнего дерева, надо понимать, что
