Михаил, знал об этом. И использовал это. Он не просто глава стаи. Он — страж, который сажает собственного сына в клетку, когда тот становится слишком опасен.
Виктор, который ненавидел быть разменной монетой, который боролся за полный контроль... был самым контролируемым из всех. Его сажали в подземную тюрьму, как бешеную собаку.
— Говорят, в этот раз раньше срока отвели, — продолжала горничная, понизив голос ещё больше. — Из-за этой истории. Чтоб остыл. А то мало ли что...
— И надолго?
— Пока старый Альфа не решит. До следующего полнолуния, может. А может и дольше, если...
Я не стала слушать дальше. Я отшатнулась от стены и бесшумно пошла обратно по коридору, не видя ничего перед собой.
В голове крутились образы. Молодой Виктор, которого все боялись за его жестокие решения. Виктор из будущего, холодный и отстранённый, будто закованный в лёд изнутри. И теперь — Виктор настоящий, взрывной, неистовый, которого за малейшую вспышку заточают под землю.
Его бунт против отца, против правил, против судьбы... был ли это просто крик загнанного в клетку зверя? Он пытался сломать прутья, становясь ещё более опасным, и в ответ его лишь глубже загоняли в подземелье.
И я... я была всего лишь спичкой, брошенной в бочку с порохом. Но порох был готов взорваться и без меня.
Я вернулась в свою комнату, подошла к окну. Двор был пуст. Но теперь я знала, что под этим спокойным, ухоженным камнем, в темноте и сырости, сидел он. Тот, кто за минуту до этого был грозным Альфой, вершащим суд.
Во мне не было жалости. Было понимание. Страшное, ясное понимание правил этого мира.
Он ненавидел меня? Видел врага?
А что, если его главный враг всегда был внутри него? И всё, что он делал — его жестокость, его стена, его попытка всё контролировать — была всего лишь отчаянной борьбой с тем зверем, которого он сам в себе носил и которого так боялись все остальные?
* * *
Я долго стояла у окна, глядя на пустынный двор, пока в голове не созрело решение. Страх никуда не делся, но его вытеснило холодное, ясное понимание долга. Я была причиной. Пусть и невольной, но цепь событий, приведшая к бунту Виктора и его заточению, началась со мной. Я должна была попытаться это исправить. Хотя бы для собственного спокойствия.
Я нашла Михаила в той же гостиной у камина. Он казался ещё более усталым и постаревшим, но его взгляд, когда он поднял его на меня, был таким же пронзительным.
— Господин Михаил, — начала я, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Я пришла… просить вас. Не судите сына слишком строго. Его гнев… он был направлен не на стаю. Он… Всё произошло из-за меня.
Михаил отложил книгу, которую листал.
— Ты думаешь, я не знаю, что произошло? — спросил он спокойно. — Я знаю имя того, кого больше нет. И знаю причину. С сыном я разберусь. Сам. Это не твоя забота.
Его тон не оставлял пространства для дискуссий. Но он не отпустил меня. Его взгляд изучал меня с новой, тревожной интенсивностью.
— Скажи мне, — произнёс он медленно. — Насколько ты близка с моим сыном?
Вопрос был прямым как удар. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, но заставила себя ответить ровно.
— Для Виктора я не важна, — сказала я, и в этих словах не было жалости к себе, только констатация факта, в котором я была уверена. — Я здесь, потому что он так решил. Я — его пленница, трофей или проблема. Не более.
Михаил внимательно смотрел на меня, будто сверяя мои слова с каким-то внутренним знанием.
— Ты слышала о пророчестве? — спросил он неожиданно.
Лёд пробежал по спине. Так вот куда он клонит.
— Слышала, — кивнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Все о нём говорят.
— И мой сын, — продолжил Михаил, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, глубокая озабоченность, — противится ему. Восстаёт против самой идеи. Это… безрассудно. Опасно.
Он помолчал, глядя на огонь в камине.
— Избранный альфа, — произнёс он тихо, как заклинание, — должен родиться от крови Соколов. От нашей стаи. Он — наше будущее. Единственная надежда сохранить силу и чистоту линии. Виктор — мой единственный сын. Моя кровь. И дети у него будут только от избранной омеги. Только так.
В его словах не было фанатизма. Была убеждённость. Убеждённость старейшины, для которого продолжение рода — высший закон, перевешивающий личные желания и страхи.
И в этот момент в глубине души, как давно знакомый призрак, поднялась моя собственная, горькая правда. Правда, которую я носила в себе с того самого момента, как поняла своё тело. Я не смогу подарить ему сына. Не такого, как в пророчестве. Моё тело, хрупкое, не приспособленное к жестокости этого мира, не вынесет такой ноши. Оно едва справляется с самим собой. Мысль о беременности, о вынашивании дитя альфы невиданной силы… была не страшной. Она была невозможной. Пророчество для меня было не судьбой, а приговором — я никогда не смогу его исполнить, даже если бы хотела.
— Вы верите в это пророчество? — спросила я, глядя на его профиль, освещённый огнём.
— Я всегда верил, — ответил он без колебаний. — И я знаю, что только та омега, что указана в нём, даст нам продолжение. Не какая-то другая. Именно она. Если наш род прервётся… — он не договорил, но в его голосе прозвучал ужас, вполне осязаемый и глубокий. Для него это было бы крушением всего, ради чего он жил и правил.
— А что, если… — я сглотнула, подбирая слова. — Что, если эта омега родится слабой? Если её тело… не сможет вынести такого ребёнка?
Михаил повернул ко мне лицо, и в его глазах я увидела не гнев, а нечто похожее на растерянность и усталую мудрость
— Пророчество… ничего не говорит о ней, — признался он. — Ни о её силе, ни о слабости. Люди толкуют его как хотят. Одни ждут воительницу. Другие — святую. А кто-то — просто сосуд. Для меня… — он вздохнул. — Для меня она — загадка. Ключ, который должен подойти к замку. Но каким будет этот ключ… я не знаю. Я знаю лишь, что без него наш замок навсегда захлопнется.
Он говорил не о власти или амбициях. Он говорил о вымирании. О конце линии. И в этом был его настоящий кошмар, куда более страшный, чем бунт сына или угроза со стороны Волковых.
Я стояла перед ним, и между нами висела невысказанная правда. Он видел в пророчестве спасение. Его сын — проклятие. А
