я… я была живым воплощением этого пророчества, которое несло в себе семя собственной несостоятельности. Я была ключом, который не сможет повернуться в замке.
— Я понимаю вашу тревогу, — тихо сказала я. Это была правда.
Михаил кивнул, и его взгляд снова стал отстранённым, вернувшись в привычные рамки.
— Ты можешь идти. И не беспокойся о Викторе. Он вернётся, когда остынет. А пока… пока ему лучше там, где он есть. Для его же блага. И для блага всех нас.
Я поклонилась и вышла. В коридоре было прохладно. Слова Михаила звенели у меня в ушах. «Только та омега… именно она… если наш род прервётся…»
Я шла к своей комнате, и в голове складывалась чудовищная картина. Михаил готов на всё, чтобы пророчество сбылось, лишь бы род не угас. Виктор готов на всё, чтобы его разрушить, потому что не верил в него, и считал это чей то задумкой против его стати. А я… я была той самой омегой, которая, даже если правда откроется, не сможет дать им того, чего они ждут.
Я была не ключом к спасению. Я была началом конца. И для Виктора, узнай он правду, и для Михаила, если он узнает о моей слабости. И для самой себя, потому что меня разрывало между долгом, который не могу исполнить, и человеком, которого начинала по-чудовищному, неправильно понимать.
Я была тупиком. В самом центре пророчества, которое должно было открыть будущее, лежала бесплодная пустыня.
Глава 25. Скудоумная
Я закрыла за собой дверь, всё ещё переполненная тяжёлыми мыслями о беседе с Михаилом, и обернулась, чтобы наконец упасть на кровать в изнеможении.
Но на моей кровати, в самом её центре, как королева на троне, сидела она.
Старуха-праведница. Та самая, из клана Волковых, что знала обо мне больше, чем я сама. Она сидела, поджав под себя ноги в стоптанных валенках, и грызла яблоко, громко хрумя. На моей шелковой подушке лежала корочка.
Я застыла на месте, не веря своим глазам.
— Вы… — я обвела взглядом запертую дверь, запертое окно. — Как вы сюда попали?
Старуха откусила ещё кусок, неспеша прожевала и, наконец, подняла на меня взгляд. Её глаза, острые, как буравчики, сверкали чистейшим, неразбавленным весельем.
— Пешком, милочка, пешком, — ответила она с неподдельным сарказмом. — У меня, знаешь ли, ноги ещё те. Через задний ход, мимо трёх спящих охранников, двух болтливых горничных и одной очень озабоченной дамочки с пшеничными волосами. Они тут у вас, к слову, вино в погребе так себе хранят, заветривается.
Она говорила так, будто обсуждала погоду, а не проникла в сердце вражеской стаи, защищённой как крепость.
— Вы не можете здесь находиться! Если вас найдут…
— Ой, да перестань хныкать, — отмахнулась она, бросая огрызок в мусорную корзину через всю комнату. Попала. — Найдут, не найдут… Ты думаешь, я впервые в гости к этим идиотам заглядываю? Меня ещё твой прадедушка, царство ему небесное, гонял с криками «ведьма!». Ничего, жива. А вот его — уж прости за прямоту — давно в земле.
Она отряхнула руки и пристально меня оглядела.
— Ну-ка, повернись. Да, тощая. Бледная. Глаза как у затравленной ланки. Прямо картина маслом «Бедная я, несчастная». Дочу жути скудоумная, прости господи, — вздохнула она, качая головой.
— Я не скудоумная, — возразила я, чувствуя, как привычная апатия отступает перед её наглой, животворной энергией.
— Ага, конечно, — фыркнула старуха. — Сидишь тут, в четырёх стенах, с умным видом копаешься в своих мыслях, а мир-то вокруг вертится! И время-то идёт. Так когда уже?
— Когда что? — не поняла я.
— Ну, беременеть, дурочка! — выпалила она, разведя руками, будто это было очевиднее некуда. — Альфа у тебя есть, постель, судя по помятости, тоже в пользовании. Чего ждёшь-то? Приглашения на блюдечке с голубой каёмочкой?
Я покраснела до корней волос от такой прямолинейности.
— Я… я не совсем способна на это, — пробормотала я, опуская глаза. Сказать это вслух было даже больнее, чем думать.
В комнате на секунду воцарилась тишина. Потом раздался громкий, раскатистый хохот. Старуха хохотала так, что хваталась за живот и слеза выкатилась из угла её глаза.
— Ох, господи, ну и выдала! «Не способна»! — она вытерла слезинку рукавом. — Дитя моё дорогое, да ты послушай себя! Кто тебе такую чушь в голову вбил? Твой отец-истеричка? Или эти все умники-лекари, которые по книжкам жизнь изучают?
Она сползла с кровати и подошла ко мне, внезапно став серьёзной. Её пальцы, сухие и цепкие, как корни, взяли меня за подбородок.
— Ты слушай меня и запоминай раз и навсегда. Ты не «не способна». Ты — будущая мать могущественного Альфы. Сами небеса, звёзды и эта дурацкая судьба на тебя указали. И будет у тебя этот ребёнок. Будет он сильным, буйным и с характером своего отца. И выносишь ты его, и родишь. Потому что должна.
— Но моё тело…
— А ты своё тело в кулак возьми! — рявкнула она, и в её голосе впервые прозвучала не шутливая, а стальная, не терпящая возражений воля. — Хватит ныть и жалеть себя. Хватит прятаться за свои страхи. Тебе дана миссия, девка! Самая важная в этом поколении! А ты тут ноешь про «слабость». Сила-то не в мышцах, дура! Она — тут, — она ткнула меня пальцем в лоб, а потом в грудь, прямо над сердцем. — И тут. А ребёнок возьмёт своё. Он сам себе силу возьмёт, из тебя, из мира, из крови отца. Твоя задача — не сломаться. Не сдаться. И не слушать никого, кто говорит тебе «не сможешь».
Она отпустила меня, и её лицо снова расплылось в хитрой, одобрительной усмешке.
— Ладно, попугала тебя, будет с тебя. Но правду говорю. Перестань быть тряпкой. Начинай жить. Бороться. А то смотрю на тебя — с Альфой своим справиться не можешь, со стариком поговорить боишься, даже со мной, старой каргой, робко так разговариваешь. Не царское это дело!
Она повернулась и заковыляла к окну.
— Вы… вы уходите? — спросила я, чувствуя странную пустоту.
— А то, — бросила она через плечо. — Дела есть. Не только тебя в чувство приводить. Да и вино тут у вас, повторюсь, так себе.
Она ловко, не по-старушечьи, взобралась на подоконник.
— И помни, Лианка, — сказала она уже серьёзно, глядя на меня своими сверлящими глазами. — Самое страшное — не пророчество. Не твой Альфа. И даже не твоё хрупкое тельце. Самое страшное — это поверить в то, что ты слаба. Как только поверишь — ты уже проиграла.
И прежде чем я успела что-то ответить, она толкнула раму, выскользнула
