мелкая и неостановимая, выдавала меня с головой. Каждый мускул был натянут до предела, гудящей, болезненной струной, готовой лопнуть.
Из тьмы, из самого тёмного угла, доносилось дыхание. Не сонное. Не человеческое. Выжидающее. Хриплое, с булькающим подтекстом.
Мои глаза, привыкнув, выхватывали из мрака детали, складывающиеся в кошмар. На полу, в жидкой луже лунного света с решётки под потолком, лежали клочья. Тёмной ткани. Было невозможно понять, рубашка это или куртка — их изорвали в ленты, будто по ним проехались бороной с железными зубьями. А на стенах… длинные, глубокие царапины на самом камне. И следы на полу — будто кто-то тяжело и бесцельно волочил что-то, или себя. Но самое страшное было впереди. В дальнем углу, в глубокой тени, сидела сгорбленная фигура. И светились два узких золотистых серпа. Не глаза. Очища. Пристальные, гипнотические и абсолютно пустые от всего, что делало Виктора — Виктором.
Он пошевелился. Не резко. Словно тяжёлая туша медленно, со скрипом, сместила центр тяжести. Раздался звук — низкий, гулкий рык, больше похожий на ворчание разъярённого медведя. Он шёл не из горла, а из самой груди, наполняя сырое пространство вибрацией, от которой заныли зубы и задрожали колени.
Он поднялся.
Медленно. Нечеловечески плавно. Во весь свой огромный рост, заслонив собой и без того скудный свет.
Я замерла, став частью стены. Не дышать. Не двигаться. Не существовать. Мама, помоги… нет, мамы нет. Никого нет.
Но он уже учуял. Учуял не запах — у меня его не было, — а присутствие. Нарушение своего одиночества. Голова на мощной шее повернулась в мою сторону. Ноздри раздулись, втягивая воздух порциями, с хриплым, сопящим звуком. Он сделал шаг. Потом ещё один. Не прямо ко мне. Он начал обход. Медленный, хищный, по дуге. Как волк вокруг овцы, загнанной к скале.
Он был голый по пояс, штаны висели на нём порванными, грязными лоскутами. В слабом свете я увидела его грудь, плечи — и обомлела, дыхание перехватило. Кожа была исполосована свежими, кровавыми царапинами. Глубокими, будто он драл себя когтями, пытаясь вырвать что-то изнутри. На боку, над ребрами, синел огромный, страшный синяк. Он не просто был зверем. Он был зверем, запертым в клетке с самим собой, и проигравшим эту битву.
Его кружение сужалось. Золотистые глаза не отрывались от меня. В них не было ненависти. Не было даже осознания, что перед ним — человек. Была лишь первобытная ярость на всё, что движется и дышит в его логове. И я была этим дышащим нарушителем.
Мой разум, тот крошечный огонёк, что ещё теплился где-то внутри, кричал, что нужно оставаться на месте. Но тело, захваченное древним, неоспоримым инстинктом жертвы, взбунтовалось. Когда он оказался в двух шагах, его мускулы сгруппировались для рывка, я оттолкнулась от стены и рванулась вдоль неё, в слепой надежде достичь дальнего угла.
Это было ошибкой. Глупой, детской, смертельной ошибкой.
Моё движение было для него ясным, как выстрел стартового пистолета.
Он не побежал.
Он рванулся.
Огромная лапа с силой, ломающей кости, впилась мне в плечо, швырнув в центр комнаты, как тряпичную куклу. Я упала на спину, на жёсткую, колючую солому. Воздух вырвался из лёгких со стоном, в ушах зазвенело. Прежде чем туман в глазах рассеялся, он был уже надо мной. Нависая всей своей массой, блокируя свет, заполняя собой всё мироздание. Его тень поглотила меня.
Запах ударил в нос, грубый и неоспоримый: дикость, металл крови. Его дыхание, горячее и тяжёлое, обожгло моё лицо. И тогда он впился мне в шею.
Не поцелуй. Не любовный укус. Это было мечение. Попытка сломать хребет газели. Утвердить власть. Острые клыки сдавили кожу, мышцы, скользнули к самого мяса. Боль, острая и оглушительная, пронзила мозг белым, слепящим светом. Я вскрикнула — коротко, подавленно, как раненый зверёк.
Звук, казалось, подлил масла в огонь его ярости. Он оторвался от моей шеи, оставив там пылающее, мокрое клеймо, и его руки — нет, лапы с короткими, тупыми когтями — впились в ткань моей одежды. Рваный, грубый звук разорвавшейся материи прозвучал в тишине нелепо громко. Холодный, сырой воздух подвала ударил по обнажённой коже, покрытой мурашками ужаса. Его когти прошлись по моим рёбрам, животу, бёдрам, оставляя не глубокие, но жгучие, унизительные полосы. Он рычал мне прямо в лицо, этот рык сотрясал его грудь и моё тело под ним, отдавался в костях.
Он пытался перевернуть меня, придавить коленом, силой занять ту позицию, которую требовал его слепой инстинкт. Его движения были грубыми, неумелыми, лишёнными всякой цели, кроме подавления, уничтожения сопротивления. Колено с силой впивалось мне в бедро, его вес давил на таз, и я услышала тревожный хруст — мои собственные, хрупкие кости. Это был тот самый «напор», который ломал меня в будущем, но теперь — без намёка на контроль, без тени человеческого сознания, сдерживающего силу. Чистейшее, нефильтрованное животное насилие. Исполнение моего самого страшного кошмара.
Боль, страх, унижение — всё смешалось в клублящийся, чёрный ужас где-то под сердцем. Мир сузился до этого темного потолка, до его тяжелого дыхания и всепоглощающей боли. И в самый пик этого кошмара, когда тёмные пятна поплыли перед глазами, а тело, моё ненавистное, слабое тело, готово было развалиться на части, во мне что-то сломалось.
Не тело.
Дух.
Воля к сопротивлению, тот последний слабый огонёк, испарилась, уступив место пустоте. Глубокой, ледяной, бездонной.
Я перестала бороться.
Мои руки, беспомощно царапавшие его спину, обмякли и упали на солому. Ноги перестали отталкивать его. Я перестала быть. Я просто… отпустила. Закрыла глаза. Повернула голову, подставив ему искусанную, липкую от крови шею. И замерла.
Внутри не осталось ни страха, ни мысли, ни надежды. Только ледяная, абсолютная тишина. Принятие. Пусть будет, что будет. Пусть кончится. Всё кончится. Боль. Страх. Всё.
Моя внезапная, абсолютная пассивность сработала как удар ледяной воды.
Его яростные, беспорядочные телодвижения замедлились. Затем прекратились. Тяжёлое, яростное рычание сменилось настороженным, прерывистым ворчанием, полным недоумения. Он оторвался от меня, приподнявшись на руках. Его горячее, звериное дыхание по-прежнему обдавало моё лицо. Я чувствовала, как его взгляд, тяжёлый и дикий, скользит по моим закрытым векам, разбитой, дрожащей губе, окровавленной шее.
Он ткнулся носом в мою щёку. Потом в угол глаза, влажный от пролитых слёз. Снова принюхался — жадный, недоумевающий хрип. Он искал. Искал запах страха, соли пота, адреналина — жизнь, которую можно было сломать, победить. И не находил ничего. Та добыча, что лежала под ним, была пустой. Безвкусной. Мёртвой ещё до того, как он успел её убить. В этом
