Там… слишком много.
— Именно поэтому вас и притупляли. Иначе вы начали бы чувствовать раньше, чем стали удобны.
Я распахнула глаза.
— Удобны кому?
— Всем, кому не нужна женщина, замечающая фальшь, остатки магии и плохо спрятанные следы в собственном доме.
Я медленно отняла руки от пластины.
Символы тут же потускнели.
Несколько секунд я просто дышала, пытаясь удержать себя в комнате, а не в этой новой ледяной правде.
— Значит, мой дар не пропал, — сказала я наконец. — Он заперт.
— Частично. Придавлен. Переведен в режим выживания. Как зверь, которого долго держали в клетке и били каждый раз, когда он пытался выйти.
Я посмотрела на свои ладони.
Тонкие. Белые. Чужие и уже почти мои.
— И что теперь? Мы просто… открываем клетку?
— Если бы все было так просто, — сухо сказал Таллен. — Силу можно пробудить. Но если сделать это резко, вас разорвет откатами. Головные боли, срывы, обмороки, неконтролируемые вспышки резонанса. А о последних очень быстро узнают те, кому это не понравится.
Я вспомнила утреннюю дрожь воздуха. Звон стекла. Жар в ладонях.
Да. Уже узнают.
— Значит, осторожно, — сказала я.
— Очень.
Он поставил передо мной черную чашу.
— Сейчас попробуем простое. Не вскрытие. Не прорыв. Только поиск собственной нити.
— Вы любите выражаться так, будто я музыкальный инструмент.
— В каком-то смысле вы и есть инструмент, леди Арден. Просто вам слишком долго внушали, что вы поломаны.
Я невольно усмехнулась.
— Отвратительно точная метафора.
Он никак не отреагировал.
— Смотрите в чашу.
Я наклонилась.
На дне лежала темная гладкая поверхность, в которой ничего не отражалось.
— Что я должна увидеть?
— Не увидеть. Узнать. Эта чаша не показывает будущее и не играет в гадалку. Она откликается на резонансную структуру. Если вы удержите себя в центре и не провалитесь в страх, она отдаст вам ваш же основной тон.
— Звучит безобидно.
— Не заблуждайтесь.
Я положила пальцы на край чаши.
Сначала — тишина.
Потом поверхность внутри нее слегка дрогнула.
Я нахмурилась.
В темноте чаши вдруг проступили тонкие концентрические круги, как если бы в воду упала невидимая капля. Потом еще. И еще. Они расходились не наружу, а наоборот, будто собирались к центру, втягиваясь сами в себя.
— Что это? — шепотом спросила я.
— Ваш способ чувствовать. Вы не выбрасываете силу вперед, как боевые маги. Вы собираете, считываете, втягиваете, распознаете. У вас дар на отклик и обнаружение. Очень редкий в чистом виде.
Круги в чаше продолжали двигаться. И вдруг в самом центре появился слабый серебряный отблеск.
Совсем крошечный.
Но он был.
У меня перехватило дыхание.
— Это… я?
— Это то, что в вас не смогли задавить до конца.
Слова ударили неожиданно сильно.
Потому что речь шла уже не только о магии.
Обо мне вообще.
О том, что во мне самой не смогли задавить до конца.
Я смотрела на этот тонкий серебристый свет в центре темной чаши и вдруг поняла, что сейчас расплачусь.
Не потому, что слаба.
Потому что слишком долго жила без подтверждения, что во мне вообще есть что-то целое.
Я резко выпрямилась, отвела взгляд и стиснула пальцы.
Таллен, к счастью, сделал вид, что ничего не заметил.
— Запомните ощущение, — сказал он. — Не картинку. Ощущение. К нему вы будете возвращаться, когда вас начнет рвать страхом, гневом или чужим давлением.
— А если я не удержу?
— Тогда начнете сначала.
Очень библиотекарский ответ.
Я выдохнула.
— Есть еще что-то? О теле? О том, что во мне осталось от… запирания?
Он кивнул и вытащил из ящика тонкую серебряную иглу.
— Дайте руку.
Я подала левую.
Он коснулся иглой внутренней стороны запястья, прямо над браслетом.
Ничего.
Потом чуть выше.
Острый холод.
Потом еще выше — и вдруг по руке словно побежала нитка жара, сразу откликнувшись в груди.
Я дернулась.
— Вот, — тихо сказал Таллен. — Основной проводящий путь жив. Но на сгибе локтя и в плечевом узле у вас следы старого блокирования. Не физического. Контурного. Возможно, через повторяющиеся настои, возможно, в сочетании с предметом-носителем.
— Каким предметом?
— Украшение. Гребень. Зеркало. Что-то, с чем вы регулярно соприкасались и что могло удерживать общий рисунок подавления.
Я резко вспомнила.
Записка Эвелины.
“От зеркального кабинета тошнит”.
Зеркало.
— Если предмет еще в доме?
— Тогда его лучше найти раньше, чем он снова вступит в полный резонанс с вами.
— А если таких предметов несколько?
Он посмотрел на меня мрачно.
— Тогда я начинаю понимать, почему вы так долго считались просто слабой женой.
Я медленно поднялась.
В голове уже складывался новый список.
Зеркальный кабинет.
Северная галерея.
Архив.
Настои.
Предмет-носитель.
И кто-то, кто очень последовательно строил вокруг Эвелины клетку из вещей, режимов и внушения.
— Вы можете научить меня чувствовать такие предметы? — спросила я.
— Уже начинаю, — сказал Таллен. — Но сначала проверим, как вы выдержите прямой контакт.
Он подошел к полке и достал из бархатного футляра старый медальон. Овальный, потемневший, с тусклым зеленоватым камнем.
— Это не опасно само по себе, — предупредил он. — Но напитано остаточной магией. Возьмите и скажите первое ощущение.
Я взяла.
И почти сразу вздрогнула.
Медальон был холодным. Но не по температуре. По сути. От него шло чувство… запертости. Не моей. Чужой. Как будто кто-то когда-то носил его на себе слишком долго, храня в нем не любовь и не память, а обязательство.
— Он тяжелый, — сказала я. — Хотя весит мало. И от него… хочется снять его с шеи.
Таллен кивнул.
— Родовой траурный медальон. Носили вдовы в клане Вьер. Хорошо.
— Это и есть мой дар? Такие ощущения?
— Это начало. Потом они станут точнее. Вы научитесь различать давящее,
