class="p1">Ноэлия обернулась. На её лице ещё держалась улыбка, застывшая, нелепая маска доброты. Она не сразу поняла. Не успела.
Фляга выскользнула из её пальцев, ударилась о край колыбели и упала внутрь, расплескав тёмную жидкость по белому кружеву. Запах рома ударил в комнату сразу. Тяжёлый. Сладкий. Удушливый. Жжёный сахар. Патока. Грязная человеческая подлость, которая теперь висела в воздухе, как туман.
— Что ты творишь? — произнёс генерал.
Не крикнул. И от этого стало страшнее. Я впервые услышала его таким. Голос был низким, двойным, вибрирующим где-то в самой глубине грудной клетки, будто под человеческими словами шевельнулось что-то огромное и древнее. Это был звук, который нельзя было игнорировать. Звук, от которого дрожали кости.
Ноэлия отступила на шаг. Потом ещё. Лицо её исказилось, маска сползла, обнажая липкий, животный страх. — Господин... Я...
— Что. Ты. Творишь?
Теперь он рявкнул. Так, что стёкла в окнах дрогнули, а пыль посыпалась с балдахина. Ноэлия всхлипнула и вжалась спиной в столик. Фарфоровая кружка жалобно звякнула, когда её локоть задел край.
Лагерт шагнул к колыбели.
Я, всё ещё стоя в шкафу, впервые увидела его по-настоящему в гневе. И мне стало страшно. Не за себя. За неё. Потому что человек так смотреть не мог.
Глава 60
Серые глаза потемнели, став почти чёрными, а в глубине зрачка мелькнуло узкое, вертикальное золото.
По шее, из-под воротника, вверх поползла чёрная чешуя. Сначала едва заметная, поблёскивающая в свете камина. Острая, холодная, будто чёрный металл проступал прямо сквозь кожу, разрывая человеческую оболочку. Воздух в комнате стал горячим. Тяжёлым. Пахнуло озоном, дымом и раскалённым железом.
Ноэлия увидела это и закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Глаза её расширились, наполнившись ужасом перед тем, что не поддавалось пониманию.
Лагерт наклонился к колыбели. Поднял флягу двумя пальцами, держа её так, будто это был заражённый предмет. Принюхался. На его лице что-то изменилось. Не выражение. Нет. Что-то глубже. Будто внутри него рухнула последняя подпорка, на которой держалось отрицание. Он медленно повернулся к кормилице. Чешуя на шее пульсировала, живая и пугающая.
— Это что?
Ноэлия затрясла головой, волосы выбились из-под чепца, лицо стало мокрым от слёз и пота.
— Я не знаю, ваша светлость... Я не... — пролепетала она.
А меня передернуло от этой мелкой искусной лжи.
— Что это?
— Я... Это не моё... — отшатнулась Ноэлия.
Генерал шагнул к ней. Не быстро. Не резко. Но от этого кормилица чуть не упала. Каждое его движение было наполнено такой концентрацией силы, что казалось, воздух вокруг него густеет.
— Ты поила моего сына этим, — сказал он тихо.
И этот тихий голос был страшнее крика.
— Нет… — замотала головой кормилица, отрицая очевидный факт.
— Чтобы он тебе не мешал.
— Нет, господин, я бы никогда… — затряслась Ноэлия, прижимая руки к лицу.
— Ты поила моего сына. Я видел!
Он поднял флягу и ткнул ей почти в лицо. Ром закапал на паркет, оставляя тёмные пятна.
— Ромом.
Ноэлия закрыла голову руками, словно ждала удара. Плечи её тряслись.
— Я только... совсем немного... Все так делают... Он же кричал, ваша светлость, а вы... вы сами велели, чтобы в доме было тихо после похорон... Я только хотела...
Слова оборвались. Наверное, потому что она сама услышала, что сказала. Оправдание, которое превратилось в признание. На секунду в комнате стало так тихо, что я услышала собственный пульс, отдающийся в висках тяжёлыми ударами.
Потом генерал произнёс страшным голосом:
— Вон.
Ноэлия всхлипнула.
— Г-г-господин… — ее голос дрогнул. Она смотрела на него с мольбой.
— Вон отсюда, — сквозь зубы процедил генерал.
Она попыталась обойти его, но ноги подогнулись. Она споткнулась о край ковра, едва удержалась, схватилась за спинку кресла, оставив на бархате мокрый след от пальцев.
— Пока я тебя не убил.
Глава 61
Вот теперь она побежала.
Бросилась к двери, срывая с головы чепец, зацепившись юбкой за ножку столика, чуть не упав на пороге. Дверь распахнулась. Потом захлопнулась. В коридоре послышались быстрые, сбивчивые шаги, удаляющиеся в темноту, полные животного ужаса.
Я осталась в шкафу еще на пару секунд.
Потому что ноги не слушались.
Потому что сердце всё ещё колотилось где-то в горле, мешая дышать. Потому что в комнате стоял запах рома, от которого меня мутило.
Потом я наконец я смогла взять себя в руки. Юбка зацепилась за какую-то проклятую резную завитушку, я дёрнулась, потеряла равновесие и едва не вывалилась из шкафа носом вперёд. Пришлось ухватиться за дверцу, чтобы не рухнуть на пол с грацией мешка картошки. Очень величественно. Очень по-маркизски.
Лагерт даже не посмотрел.
Он стоял возле колыбели, спиной ко мне, и весь мир для него сузился до этого маленького существа.
Фляга валялась на полу у его сапога, оставляя на паркете тёмное пятно.
Генерал держал на руках спящего сына. Так осторожно, будто боялся, что одно неверное движение причинит ребёнку боль.
Малыш сонно сопел, не понимая, что только что произошло, что его жизнь только что спасли от медленной, тихой отравы.
Генерал прижимал его к груди и смотрел на маленькое лицо. Чешуя на его шее ещё не исчезла, поблёскивая в полумраке.
Глаза всё ещё были не совсем человеческими, с той самой вертикальной щелью зрачка. Но руки... Руки были бережными. Почти нежными. В них не было той звериной силы, которая только что сотрясала комнату.
Была только бесконечная, хрупкая осторожность.
Я выпрямилась, поправила платье, стряхивая с него пыль и нафталин, и, чувствуя, как во мне поднимается дрожь — от ужаса, от злости, от запоздалого облегчения, — подошла ближе.
Я невольно сглотнула. Сухой комок застрял в горле.
Трудно не замечать, что перед тобой стоит мужчина, который минуту назад едва не превратился во что-то огромное и опасное. Трудно не замечать, что его пальцы с удлинившимися, тёмными ногтями могли бы разорвать кормилицу пополам. И ещё труднее не замечать, что этими же руками он сейчас поправлял одеяльце у подбородка ребёнка.
Бережно. Тихо. С почти мучительной осторожностью.
Паркет был тёплым под ногами. Воздух всё ещё пах ромом. Очень хотелось сказать что-нибудь достойное. Великодушное. Мудрое. Что-то, что положило бы конец нашей войне.
Но, увы, я была собой.
Маркизой, которая ночевала в карете, которая брала дом в осаду, которая стояла в шкафу и нюхала ром через замочную скважину.
Поэтому я посмотрела на него, на
