у камина и вязала.
Петля. Другая. Третья. Спицы тихо щёлкали, ритмично и мерно, словно маленькие металлические зубы, отсчитывающие минуты до моего позора.
Ноэлия время от времени склоняла голову набок, прислушивалась к дыханию ребёнка, потом снова принималась за работу. Такую картину можно было бы повесить в гостиной под названием «Добродетельная кормилица при младенце».
И именно это спокойствие было хуже всего.
Потому что она не нервничала. Не металась. Не оглядывалась. Не выдавала себя ни жестом, ни взглядом.
А я стояла в шкафу рядом с генералом Моравиа и мысленно собирала вещи. Ещё немного — и мне придётся открыть эти проклятые дверцы. Выйти. Посмотреть в глаза женщине, которую я обвинила в чудовищном преступлении. А потом признать перед Лагертом, что я ошиблась.
От одной этой мысли желудок свело спазмом. Не из-за гордости.
Хотя, признаюсь, гордость тоже визжала где-то внутри, как зажатая в дверях кошка. Сильнее было другое: если ошиблась я, значит, запах рома был не от Ноэлии. Значит, опасность всё ещё где-то рядом. В доме. В руках кого-то другого.
Мой внук все еще беззащитен, а генерал все еще упрям.
Рядом со мной генерал едва заметно пошевелился. Я почувствовала движение не глазами — кожей. Его плечо стало чуть напряжённее. Дыхание осталось ровным, но в этой ровности было что-то неприятное. Сдержанное. Недовольное.
Он тоже устал. И, наверное, уже считал минуты до моего поражения.
Часы внизу начали бить полночь. Первый удар прокатился по дому глухо и тяжело, вибрируя в полу шкафа.
Я дождалась второго. Потом третьего. И только тогда, пользуясь этим громом, осторожно перенесла вес тела с одной ноги на другую. Доска под каблуком предательски скрипнула. Сердце ухнуло вниз, ударившись о рёбра. Но бой часов заглушил звук.
Четвёртый удар. Пятый. Я выдохнула совсем бесшумно, чувствуя, как воздух выходит из лёгких тонкой струйкой через рот.
— Вы убедились? — раздался возле самого уха тихий шёпот генерала.
От неожиданности мурашки прошли по шее. Он был слишком близко. Настолько близко, что его дыхание коснулось пряди у виска, горячее и влажное.
— Сами видите, — продолжил он почти беззвучно, и в этом шёпоте слышалась сталь. — Ничего.
Глава 58
Я впилась взглядом в крошечный светлый кружок замочной скважины. Сквозь неё комната казалась искажённой, но детали были чёткими. Кресло. Камин. Колыбель. Спокойная фигура женщины.
— Подождите, — прошептала я, не оборачиваясь. Голос звучал хрипло, сухо.
— Сколько?
— Еще минут десять…
Я брякнула цифру наугад, даже не задумываясь о том, что должно произойти за эти десять минут.
Лагерт промолчал. Но в этом молчании было всё. И раздражение. И недоверие. И то самое упрямое превосходство человека, который уже решил, что дал мне достаточно времени для безумия.
Часы отбили последний удар. Дом снова погрузился в умиротворенную тишину.
— Я не хочу больше ждать.
Шёпот обжёг моё ухо горячим дыханием.
— Я немедленно открываю дверь. Я достаточно долго поддерживал вас в вашем безумии.
И именно тогда Ноэлия в кресле шевельнулась.
— Стойте, — дёрнулась я, положив руку ему на грудь и удерживая от шага в комнату.
Я замерла, перестав дышать. Кормилица тихо вздохнула, отложила вязание на колени и сладко потянулась. Сначала одну руку, потом вторую. Прикрыла рот ладонью, подавляя зевок. Посмотрела на колыбель. Малыш спал. Не плакал. Не шевелился. Даже не всхлипнул. Слишком глубоко. Слишком неподвижно.
Ноэлия поднялась. Мягко, почти бесшумно прошла к колыбели. Наклонилась над ребёнком, поправила край одеяла и улыбнулась. Снова эта улыбка. Тёплая. Нежная. Правильная. От неё у меня внутри всё сжалось, будто кто-то пропустил через грудь раскалённую иглу.
Пожалуйста, пусть я ошиблась. Пожалуйста, пусть я не ошиблась. Обе мысли одновременно ударили в голову, и я на секунду перестала понимать, чего боюсь сильнее: оказаться неправой или оказаться правой.
Ноэлия погладила ребёнка по щеке.
— Тише, мой хороший, — прошептала она ласково, и этот голос, воркующий и нежный, резал слух. — Тише, маленький господин. Главное, не надо плакать… Знаешь, господа не любят, когда детки плачут. Особенно ночью…
Она оглянулась. Медленно. Сначала на дверь. Потом на окна. Потом на камин. Моё сердце остановилось. Рядом со мной генерал перестал дышать. Воздух в шкафу стал плотным, наэлектризованным его сдержанным гневом.
Ноэлия сделала шаг назад к креслу. Присела. И не на кресло. На корточки рядом с оббивкой. Её рука скользнула под сиденье, исчезая в тени.
Я почувствовала, как Лагерт напрягся всем телом. Так резко, что пространство вокруг нас словно сжалось.
Пальцы кормилицы что-то нащупали. Через мгновение она вытащила маленькую плоскую флягу. Тёмную. Почти незаметную в полумраке.
Я закрыла глаза всего на один вдох. Господи. Я была права. Лучше бы я ошиблась. Гордость могла бы пережить поражение. Но совесть не пережила бы облегчения ценой безопасности внука.
Ноэлия отвинтила крышечку и сделала несколько быстрых глотков.
Глава 59
Не жадно. Не с наслаждением. Привычно. Как человек, который делает это много раз в день и давно перестал считать поступок чем-то особенным.
Потом поставила флягу на край столика, полезла в карман передника и достала тонкую веточку мяты. Сунула в рот. Стала тщательно жевать. Медленно. Сосредоточенно. Словно заметала следы.
Зелёная веточка между её зубами стала символом всей этой грязной, бытовой подлости.
У меня скрутило живот. Я уже не видела детскую. Не видела камин. Не видела её белоснежный чепец. Только эту мяту. Маленькую хитрость, от которой хотелось кричать и ломать мебель.
Ноэлия снова взяла флягу. Подошла к колыбели.
— Ну же, мой хороший, — ласково прошептала она, и этот контраст между словами и действием был невыносим. — Совсем чуть-чуть. Чтобы поспал. Чтобы никого не тревожил. Ты же у меня умница.
Она не капала грубо. Не лила. Нет. Она делала всё так осторожно, с такой материнской заботой, что от этого становилось ещё страшнее. Смочила кончик пальца. Коснулась губ ребёнка. Малыш слабо пошевелился во сне, и это движение, это бессознательное принятие отравы, разбило последние остатки моих сомнений.
— Вот так, — проворковала она. — Вот так. Ещё капельку.
В следующий миг шкаф рядом со мной словно разорвался. Дверца распахнулась с таким ударом, что петли жалобно заскрипели, а я едва не вскрикнула, хватаясь за косяк.
Лагерт вышел не как человек. Как буря. Как огонь, которому наконец дали воздух. Тяжёлая ткань мундира прошелестела, когда он шагнул в комнату, и этот звук был громче любого крика.
