хочет двигаться дальше. Он не даёт мне об этом забыть. Я для него всего лишь средство достижения цели. Наш разговор в подсобке окончательно это доказал.
— Слушай, — смотреть на его лицо становится слишком тяжело, поэтому я смотрю на свои босые ноги. Вчера вечером я накрасила ногти на пальцах ярко-красным, потому что это меня порадовало. Потому что я всегда умела создавать себе счастье сама, когда окружающие решали, что я не стою усилий. — Мы можем просто заниматься своим делом. Нам не обязательно продолжать вот это.
— Вот это?
— Часть, где ты делаешь вид, что ты мой друг.
Нолан подходит ближе, ставя ботинки по разные стороны от моих босых ступней. Его пальцы мягко касаются моей нижней челюсти, пока я не поднимаю взгляд. Его глаза — грозовые тучи, между бровями тяжёлая складка. Выражение лица будто высечено из камня, все черты острые. Впервые, наверное, я по-настоящему верю, что он — нечто… иное. Он выглядит внушительно. Будто забрал с собой часть моря, когда умер, и теперь оно бушует внутри него.
— Я ничего не изображаю, — говорит он. — Когда я говорю, что ты выглядишь чудесно, я это имею в виду, — он ведёт пальцем по линии моего подбородка. На краткий миг мне кажется, что он дрожит. Но потом он опускает руку, и я приказываю себе не выдумывать того, чего нет. — Иногда мне кажется, что я с тобой даже слишком честен.
— Ты мне ещё ничего честного не сказал, — фыркаю я.
— Я был с тобой честнее, чем с кем-либо ещё, Гарриет, — он трёт ладонью подбородок. По-прежнему стоит слишком близко. — Я должен перед тобой извиниться.
— Да, — соглашаюсь я. — Должен.
Его глаза ищут мои, рот сжат в жёсткую линию.
— Гарриет, я…
На кухне телефон звонит, прерывая его. Желудок скручивает. Такой рингтон стоит только на один, очень конкретный номер. Моя личная сирена сигнала воздушной тревоги. Когда всё вот-вот выйдет из-под контроля.
Я начинаю свой медленный, обречённый путь к кухне. Нолан идёт за мной следом, почти вплотную.
— Что это за звук? — спрашивает он. — Тревога?
Не понимаю, с чего он решил, что экстренный звонок на моём телефоне я буду сопровождать «Misery Business», но ладно. Видимо, у него пробелы в знаниях технологий. Скорее всего, и поп-культуры тоже.
— Ты знаешь Paramore? — спрашиваю я.
Он спотыкается позади, задевая коленом мой пряничный домик. Что-то звякает. Он едва обращает внимание.
— У тебя есть любовник? — спрашивает он.
Я смахиваю телефон с прилавка.
— Что? Нет. Я… — я и так слишком долго не беру трубку. Не дай бог дойдёт до автоответчика. Донна Йорк не оставляет сообщений. — Мне нужно ответить на звонок от мамы, а потом мы сможем закончить наш разговор.
Нолан опирается на стойку рядом со мной, устраиваясь поудобнее.
— Ладно.
— Можешь подождать в гостиной.
— И здесь нормально, — пожимает плечами он, пока в глазах загорается живой интерес.
Я закатываю глаза, нажимая на зелёную кнопку, пока звонок не перекинулся на голосовую почту, и я не обрушила на себя лавину.
— Привет, мам, — я стараюсь придать голосу бодрый, радостный тон, а не тот костяной ужас, что каждый раз поднимается во мне, когда я вижу её имя на экране. Но я подрастеряла хватку. — Как ты?
Короткая пауза, и я слышу в трубке звон фарфоровой чашки. Наверное, у неё запланированный чай в одиннадцать утра. Эрл Грей.
Одна ложка сахара. В той самой чашке Hermè, из которой она пьёт со времён моего детства.
— Гарриет, — говорит она в ответ. — Почему ты так долго не брала трубку?
Мой взгляд скользит к виновнику задержки, прислонившемуся к моей раковине и наблюдающему за мной тихим, изучающим взглядом. Чувствую себя вомбатом в зоопарке. Или особенно нервирующей инсталляцией в Художественном музее Балтимора. Несколько лет назад какая-то школа ставила «Суинни Тодд», и у всех зрителей было ровно такое выражение лица, как у Нолана сейчас.
Тревога. Озабоченность. Лёгкое веселье.
Я убираю волосы с лица.
— Потеряла телефон, — гладко лгу я. — Но вот я здесь. Чем могу помочь?
— Вот это твоя квартирка, — говорит она. — Там так тесно. Вот чем плохо окружать себя беспорядком, Гарриет. Никогда не можешь найти то, что ищешь.
Мой дом — не квартирка. А объект исторической реставрации. И это не беспорядок. Это уют и комфорт, и всё то, что делает меня счастливой. Но мама, как всегда, предсказуема, и она до совершенства отточила искусство завуалированных оскорблений.
Сколько бы раз она ни показывала, что ей неинтересна жизнь, которую я для себя выстроила, я всё равно цепляюсь за маленькое зерно надежды, что этот визит, этот звонок, этот разговор будут другими.
Но нет. Никогда не бывают. И если бы моё наивное сердце смогло, наконец, усвоить этот урок, мне бы жилось легче.
— Верно, подмечено, — говорю я, и Нолан в стороне чуть шевелится. Его ноги скрещены в щиколотках, на лице — хмурый взгляд. Понятия не имею, входят ли в его набор призрачных суперсил усиленный слух или он просто невероятно любопытный тип. Я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю ходить туда-сюда у холодильника. — Полагаю, ты звонишь насчёт бала.
— Так она всё-таки помнит, что у неё есть семейные обязательства.
— Я собиралась позвонить днём, — снова вру я. — Просто время упустила.
Мои мысли отправились далеко в прошлое, к тому моменту, когда мне было шесть, и она ещё носила подплечники. Я прикусываю губу.
— Тебе правда нужно, чтобы я подтвердила участие в бале, на который я езжу каждый год?
— Это вежливый жест, — ровно отвечает мама.
— Понятно. Считай, ответила. Прошу прощения за задержку.
Пауза.
— Ты, конечно, ответишь и письменно.
Я уставилась на конверт, приколотый к холодильнику магнитом в виде танцующей клубники. Я даже не удосужилась его вскрыть.
— Конечно, — заверяю я.
— Прекрасно, — произносит мама, и это слово звучит в её устах чуждо. Не помню, когда она в последний раз находила что-то по-настоящему прекрасным. — Благодарю. Если бы ты могла избавить меня от ещё одного звонка и ответить в установленный срок, это было бы чудесно. У меня очень плотный график.
В одно мгновение я снова маленький ребёнок в неудобном красном платье и лакированных туфлях, жмущих пальцы.
«Почему тебе нужно всё так усложнять для меня?»
Мне шестнадцать, и я стою у дверей банкетного зала, пытаясь не заплакать.
«Не устраивай сцен, Гарриет».
Двадцать пять — и сижу за красивым столом, уставившись в тарелку.
«Как ты могла так с нами поступить? Как ты могла быть такой эгоисткой?»
Я сглатываю, чувствуя внезапный ком в горле. Я всегда носила свою вину как
