вы что! Стекляшка и латунь…
— Как активировался резонанс?
— Да просто… Открываешь крышку — и работает. Там пружинный двигатель, спер у карманных часов.
— Анна Владимировна?
Она качает головой — кажется, всё понятно.
— Ничего не понятно, — вздыхает Прохоров. — Петя, проводите нашего пострадавшего к писарю, пусть напишет подробно всё это… И бонбоньерку свою нарисуйте, что ли!
Он ждет, пока за ними закроется дверь, а потом поворачивается к Анне:
— И что вы об этом думаете?
— Наверное, это были очень дорогие конфеты, раз понадобилось запираться ото всех, чтобы их съесть, — невесело шутит она.
Прохоров ухмыляется:
— Вот он, ваш знаменитый преступный ум, полюбуйтесь-ка… Я ведь, Анна Владимировна, насчет конфет тоже подумал. Обертки на экспертизе, а содержимое… Где же тут отчет Озерова?..
Пока он роется в папке с делом, Анна с трудом осознает этот выпад. Неужели и правда вся контора шепчется о том, что она — знаток преступных душ? Откуда взялась сия легенда?
Впрочем, не самый страшный повод для злословия. Сейчас Анна о себе гораздо худшего мнения, чем могут вообразить самые отъявленные сплетники.
— Так вот, — Прохоров извлекает нужную бумагу, — конфеты в желудке купчихи Штерн — это шоколад, марципаны и цукаты. Отличное сочетание, по мнению Наума Матвеевича, ибо всё это переваривается медленно. Звучит дорого, как считаете?
— Отец такие у Жоржа на Малой Морской заказывал, — механически вспоминает Анна, — или в «Бомонде» у Кюба.
— Батюшки мои, — он смотрит на нее с умилением, — я и позабыл, что в прежние времена вы сорили деньгами. Расскажите мне, каково это — чистить хвосты ямщикам?
— Хвосты лошадям, сюртуки ямщикам, — поправляет Анна равнодушно. — Вы хотите меня задеть, Григорий Сергеевич? Неужели и правда думаете, что управитесь?
Он озабоченно качает головой:
— Ступайте домой, Анна Владимировна. Вам следует выспаться.
Сбежать из конторы хочется очень. Но она лишь разворачивается к Прохорову спиной, склоняясь над сломанным хронометром:
— А вы мне, Григорий Сергеевич, не начальник. У меня свой Голубев есть.
***
И тем не менее она спешит прочь, как только часы отбивают пять. Анне дурно от мысли об общежитии и ночи безумия, которая еще до конца не развеялась. Она бредет к набережной Фонтанки и сама не понимает, как оказывается у Второй барачной больницы.
— Чижик-пыжик, где ты был, — напевает Наум Матвеевич, придирчиво разглядывая обернутые в рогожи бесформенные длинные свертки. Они лежат на грубой телеге, санитары привычно поднимают в четыре руки один из свертков и заносят внутрь. Еще два остаются под открытым небом.
— Стёпка! — вдогонку кричит Озеров. — Ты там бирки не спутал опять? Прошлый раз я всю голову сломал, отчего у меня утопленник выглядит как висельник!
— Это было семь лет назад, — прилетает в ответку. — Сколько помнить-то можно?
Анна поднимает взгляд на табличку «Судебно-медицинский патологический кабинет. Прием тел для экспертизы с 9 до 15 час.».
— Работаете внеурочно?
— Анечка? — удивляется Озеров. — Быть не может! Сроду не видел, чтобы механики так часто навещали старика. Это сыскарям всё неймется…
Они ждут, пока санитары занесут последнее тело, прежде чем зайти внутрь.
— Откуда столько? — спрашивает Анна в узком коридоре.
— А это, видите ли, с ткацкой фабрики, где ядовитые красители мешали… Людей погубили, сами отравились и ведь сэкономили-то — тьфу… Так что не обессудьте, времени у меня в обрез. Вы по делу или просто, от тоски?
— От тоски, — соглашается Анна.
— Тогда держите, — он сует ей в руки папку с чистыми листами и карандаш, — будете писать под диктовку. А я пока начну осмотр… Так и запишем: «Акт описи имущества, обнаруженного при вскрытии тел, доставленных с ткацкой фабрики Глушкова»…
Анна пристраивается за кособокий столик в углу, стараясь не смотреть в сторону разложенных по столам тел, не прислушиваться к скрипу рогожки.
— А после такой чудовищной небрежности Лыкова не положено разжаловать? — спрашивает она, старательно выводя буквы. Рука уже и позабыла, как держать карандаш, всё чаще отвертки да пинцеты приходится.
— За то, что он не проверил ткани? Душа моя, у каждого сыскаря свое кладбище. Кого-то не спас, а кого-то напрасно обвинил… Кушак холщовый, один…
— Разве получается потом жить?.. Не приходят во сне покойники?
— Нож складной, железный, со сломанным кончиком… Кто ж его знает. У меня служба тихая, от меня живым никакого вреда. Огарок свечной…
Анна прилежно пишет. Здесь тихо, спокойно, и глаза неумолимо слипаются.
Озеров ее тормошит, поит пахучим горячим чаем и закрывает морг, приговаривая, что ему ночные дежурства противопоказаны. Провожает до общежития на старомодном извозчике, и она почти засыпает, слушая его сетования:
— Наварились, пройдохи: полторы копейки с аршина ткани, а синильная кислота, душенька, никого не щадит. Жадность — вот что самое страшное в людях. Жадность и глупость. Не становитесь такой, Анечка.
— А какой мне быть? Я ведь как стертый лист нынче.
Озеров смеется:
— Будьте умной и доброй.
— Разве такое возможно в моем положении? Добрые, они все счастливые.
— Глупости! — энергично возражает он. — Доброта, она из слез вытекает. Как жалеть других, если ты сам не страдал? Вспомните Сонечку…
— Ланскую? — удивляется Анна.
— Мармеладову!
И она смеется тоже, потому что вот до чего докатилась: ей в пример проститутку ставят! Впрочем, Анна читала роман давно, тайком от отца, не одобряющего безнравственную литературу, и мало что запомнила, кроме вопроса про тварь дрожащую.
Они сворачивают к Медной улице, и Озеров вздыхает примирительно:
— И ничего, как-нибудь, семерка — хорошее общежитие, я Потапыча давно знаю, у него не забалуешь.
— Потапыча? — она едва соображает, кто это. — Нашего коменданта? Так он дрыхнет всё время.
— Оттого и дрыхнет, что порядок у него. Тю! Видела бы ты, что в двойке и четверке творится: даром что служивые обитают, а воруют друг у друга будь здоров. Да и драки не редкость. А Потапыч всю жизнь на этих улицах, каждую собаку знает…
— Извозчиком?
— Городовым.
Ну конечно. Некуда ей деваться от полицейских вокруг.
***
Однако стоит лечь на убогую койку — сразу наваливается ворох самых разных мыслей. Отчего Иван просто не женился на одной из богатых дамочек? Жил бы себе смирно, так ведь нет. Всё-то ему хочется приключений…
А если все досье — подделка? С Архарова станется.
Но зачем бы ему?
Нет, этой сволочи было нужно не отпускать Анну с крючка. Случайность, что она за определитель вместо Пети села, до сих пор бы ничего не знала.
И всё же, всё же… Какие сложности громоздит господин начальник отделения СТО. Рисует знаки на будке, филеров приставляет, на работу пристраивает…
Может, надеется поймать Ивана на Анну?
Она смеется наивности этой мысли.
Иван ее, поди, и не
