с тенью зверя. Так было всегда. Мы не оборотни, мы люди. Можно ничего не делать и просто жить. Единственное, что такого человека отличает от остальных, — он видит тени такими, как они есть. У всех разные тени. Но иногда человек может переместиться в свою тень. Это дает… больше возможностей, если научиться управлять этим. Как ты ездишь на лошади, например.
Я молчал и пока не понимал, какое отношение это все имеет к моему вопросу.
— Тень может быть полезной. Например, найти дорогу в лесу, или отогнать врагов. Но если тень начнет убивать, она станет сильнее. Если тень начнет не просто убивать, а… съедать свою жертву, человек может потерять контроль над ней.
— Все-таки оборотни, — во всяком случае, я представлял себе это так.
— Не совсем. Потому что… быть тенью можно недолго. Нет света — нет тени. Слишком яркий свет — нет тени. Но желание перейти в тень будет слишком сильным, чтобы его держать под контролем. Все эти превращения в доли секунды говорят о том, что эти люди потеряли власть над своими тенями. — Зольдич потер щеку, словно ее щипал мороз. — Поэтому они не едят людей. Поэтому они их убивают.
Он тяжело вздохнул.
— Есть еще кое-что, что вы должны знать, ваша честь. Все Старейшины — люди с тенью. Это тот признак, по которому собирается Совет. Мы умеем управлять своей тенью, мы даем клятву никогда… не кормить тень. Потому что не всегда возможно не убивать. И поэтому мы не вмешиваемся в дела страны и в решения правителя.
— Звучит разумно, — согласился я. — А есть ли способ…
Я замолчал. Нет, спрашивать, как их убить — неправильно. Правильно понять, что с ними делать.
— И много таких людей? — спросил я.
Зольдич пожал плечами.
— Обычно нет. Это редкость. Сейчас в Эстерельме помимо меня и примара Ульрика — больше никого. Раньше была еще молодая волчица, но я несколько лет ее не видел. Видимо, на севере теперь дела обстоят иначе. Может быть, появился целый род, где тень наследуется. Я думаю, мне тоже имеет смысл отправиться на север и своими глазами посмотреть, что там происходит.
— Мне кажется, это необязательно, — мягко возразил я. — Если вы правы, генерал, то лучше бы нам до зимы придумать, как защитить наших жителей от того рода, где все рождаются с тенями зверей.
Зольдич кивнул.
— По слухам, они приходят с севера, — продолжил я. — Я думаю, что они живут где-то в Ингвении. И я собираюсь нанести визит королеве Керате и обсудить с ней ситуацию с оборотнями.
— Напрасно, — уронил Зольдич.
— Почему? — удивился я.
— Я думаю, она такая же, как мы. И я думаю, что она могла поощрять их набеги… — Он вздохнул. — Когда вы собираетесь в Ингвению? Впрочем, все равно. Я отправлюсь с вами.
Он поднялся, давая понять, что разговаривать нам больше не о чем.
— Мы отправимся, — ответил я, поднимаясь вслед за ним, — как только я найду благовидную причину для визита. Если вы не советуете обсуждать напрямую… оборотней, мне нужен другой предлог.
— Скажите ей, — ухмыльнулся Зольдич, — что раз ее люди провели в наших землях столько времени и не собираются возвращаться, то мы отныне будем считать их гражданами Моровии, со всеми вытекающими последствиями: они обязаны платить нам налоги, выполнять наши законы и все остальное. Я думаю, она быстро найдет способ вернуть их обратно.
Я замер.
— Но я же ни слова не сказал о беженцах.
— Разве? — хмыкнул Зольдич. — Тогда скажу я. Их никак не меньше сотен. Мне кажется, весомая причина для переговоров.
На этом мы и расстались.
И я должен признать, что Кейталин дал мне отличный совет. Разговор со Старейшиной оказался не просто полезным, а сверхполезным. И я думаю, он здорово мне поможет во время визита в Ингвению. И откладывать его больше не имело смысла.
Глава 19. Ровена: Самое тяжелое — просто быть
Лето заканчивалось. Оно всегда заканчивалось намного раньше, чем мне хотелось бы, даже когда я жила в Эстерельме. Даже тогда я завидовала тем, кто живет в Констанце — у них никогда не бывает снега, даже зимой! И можно купаться почти весь год. Странно, что в итоге я оказалась здесь, на севере, где нельзя купаться вообще никогда, а снег идет чаще, чем дождь. Может быть, это все шутки черного и белого света, никогда не угадаешь. Я вздохнула.
Мы сидели с Тодором на террасе моего дома, теперь уже полностью моего дома. Помилование по случаю королевской помолвки случилось очень вовремя. Больше не нужно было строить отдельную оранжерею, а можно переделать под нее освободившуюся часть дома. Это намного, намного лучше и удобнее. И что уж там говорить, выгоднее. И теперь оранжерея была почти закончена. В нее можно было высаживать саженцы и высевать семена хоть завтра. Одна беда — мне не хотелось этого делать.
С тех пор, как я узнала о помолвке Лусиана, я, кажется, даже не улыбнулась ни разу. Странно, почему тяжесть упала на сердце сейчас, а не тогда, когда мы ехали на север? Ведь тогда я понимала, что едва ли снова увижу мужчину, которого любила больше, чем свою семью. Но мне было важно, что он жив. А сейчас, когда я получила возможность видеть его хоть каждый день, я отказалась от него. Хотя еще полгода назад сердце выпрыгивало от счастья, когда я вспоминала о нашей встрече на ярмарке.
— Смотрите, леди Ровена, дубонос, — сказал Тодор, показывая на куст боярышника у забора. На ветке сидела странная ярко-зеленая птица с толстым клювом, как у попугаев. — Значит, скоро начнутся холода, — с сожалением добавил Тодор. — Это примета. Заметил дубоноса — лето кончилось.
— Странно, что я никогда их не видела.
— Так ведь они не живут у нас, а летят мимо нас с севера. Смотрите, какие у них толстые клювы, чтобы раскалывать шишки и косточки, — он покачал головой, хотя дубонос всего-навсего клевал ягоду боярышника. — Я видел, как они раскалывают косточки от вишен.
— Ты где-то в это время видел косточки от вишен? — Вот уж вечер удивлений выдался.
Тодор рассмеялся.
— Ну, конечно! Мы обычно грелки в это время пересушиваем и перетягиваем, перед зимой. Я вытряхнул их все, помыл и выложил сушиться на крышу.
— Грелки? Какие еще грелки? — спросила я и тут же все поняла. — Так они набиваются косточками?
Эти чудесные вязаные толстые колбаски, которые надо было положить на печку, чтобы они нагрелись, а после можно был взять в постель, например. Они очень
