знаешь? — усмехнулся кметь, и Лютобор, устыдившись, замолчал.
А у главаря лиходеев и вовсе не было охоты болтать.
Так и пережили день и ночь. Утром в лагере вышла вода, и Мстислава собралась к ручью.
— Идем, провожу, — сказал Вячко, увидев, что она взяла котелок и бурдюки.
— Боишься, что сбегу? — бросила раздраженно через плечо, и кметь застыл, словно напоролся грудью на камень.
— Прослежу, чтоб никто не обидел, — вымолвил он спокойно, и Мстислава устыдилась.
Рассерженной змеей она шипела на человека, который был добр и к ней, и к ее брату, но удушливый страх, поселившийся в груди, мешал складно мыслить. В невеселом молчании они пересекли полянку перед сторожкой, углубились в лес и спустились к ручью. Утро выдалось стылым и прохладным, но Мстислава даже не чувствовала холода, хотя пальцы покраснели, намертво вцепившись в котелок, который она несла.
Вечеслав шагал рядом с лицом, что напоминало камень. Накануне, когда она осматривала порез на его спине, между ними еще не пролегла глубокая пропасть, как нынче, и Мстислава, кажется, тосковала по вчерашнему утру...
— Спина не болит у тебя? — спросила она и не узнала свой охрипший голос.
Кметь посмотрел на нее, как на чужую, и мотнул головой. Глаза его на мгновение вспыхнули.
— Нет.
Мстислава прикусила язык и подавила вздох. А нечего было шипеть потревоженной змеищей... У ручья она умылась и отчаянно старалась не коситься на Вечеслава, который, скинув сапоги, рубаху и плащ, зашел в ледяную воду по колено и от души принялся поливаться.
— Князь Ярослав... каков он? — не сдержавшись, заговорила вновь, когда кметь уже на бережке обтирался рубахой.
Она многое слышала о нем в ту последнюю зиму в Новом граде.
Вечеслав молчал долго.
— Справедливый, — ответил бы вроде спокойно, но Мстислава, распрямившись, вгляделась повнимательнее в его лицо.
Что-то повисло в воздухе невысказанным. Словно была у дружинника за плечами своя история, которую он не собирался ей рассказывать.
— Коли он так справедлив, отчего же сразу не разобрался, что к чему?
Вячко хлестнул ее взглядом.
— Тебя там не было, — обронил тяжело. — Под стенами твоего города умер мой отец, а войско было так измотано, что у князя все мысли были о людях, которые пошли за ним, чтобы отдать жизни.
Мстислава потупила взор и не увидела, как с досадой поморщился кметь. Он тоже напрасно взъелся на девку...
— У тебя своя правда, — сказал он примирительно, когда они стали подниматься на небольшой пригорок, уходя от ручья. — Но у других — своя.
Она ничего не ответила, лишь кивнула.
У сторожки щенок встретил их радостным тявканьем. Мстислава склонилась и взяла его на руки, прижав к груди.
После трапезы на скорую руку они оседлали лошадей. Главаря лиходеев привязали на длинной веревке к сбруе, чтобы шел на своих. Мстислава и Лютобор забрались вместе на одну лошадь. Ей подсоблял Вячко, и она еще долго ощущала невидимые прикосновения его рук на боках.
Бледный Крутояр противился, но десятник был непреклонен, и потому в седле они также оказались вдвоем.
Они тронулись в путь, уже особо не таясь, и Мстиславе хоть и было любопытно, но спросить она так и не решилась. К вечеру небольшой отряд оказался на большаке, который вел в Новый град. Хватит и нескольких дней, чтобы добраться.
— Заночуем на постоялом дворе, — велел Вечеслав, когда они остановились на небольшой привал.
Он ничего не сказал, но Мстислава невольно покосилась на княжича. Тот продержался в седле весь день молча, ни разу не пожаловался, но и без слов было видно, как худо ему приходилось. Выбора особого у них не было, потому как еще одна ночь в лесу на холодной земле могла хлеще ударить по Крутояру.
— А как же с ним быть? — тихо спросила она и указала на главаря лиходеев.
— Привяжу к дереву, — мрачно хмыкнул кметь.
И не шутил. На постоялый двор они отправились вчетвером, оставив мужика в лесу. С кляпом и связанным по рукам и ногам. Правда, ему выделили теплую безрукавку, чтобы не помер от холода ночью.
— У тебя найдется платок на голову? — подступился Вячко к Мстиславе.
Она сперва вскинула на него удивленный взгляд, а, догадавшись, покраснела.
— Найдется, — ответила едва слышно.
Десятнику было также неловко.
— Ищут двух воинов и травницу с братом, — и потому он задержался, чтобы пояснить. — А на молодых мужа с женой с родней особо глядеть не станут.
— Да, — кивнула она, не зная, куда деть лицо, и, отвернувшись, принялась прятать под убрус длинную девичью косу.
* * *
Входить в незнакомое поселение было страшно. Мстислава давно забыла дни, когда белой лебедушкой ступала по Новому граду, и парни сворачивали головы, чтобы поглядеть ей в спину.
За четыре зимы она привыкла к местечку и к избе, в которой они жили, привыкла к жителям, к лесу, который не был и вполовину таким пугающим и темным, как некоторые люди, с которыми ей довелось повстречаться.
Здесь же все было иначе. Поселение находилось на границе двух княжеств, в нем же сходились и расходились торговые пути, пролегал широкий большак, и народу было больше, чем в городище. Именно потому на них особо не глазели. Ну, семья да семья, едут верхом куда-то по своим надобностям. Никому не было до них дела, и вскоре Мстислава выдохнула, принялась с любопытством озираться по сторонам.
На небе горели последние отблески заката, и все встречные прохожие спешили по своим делам. И даже в корчме сперва на них едва взглянули. Стояло жаркое время вечерней трапезы, и все мысли хозяина были о том, как накормить гостей.
Живот громко заурчал, стоило Мстиславе учуять запах горячей, мясной похлебки. Она нервным, рассеянным жестом поправила убрус, который непривычно ощущался на голове, и принялась скользить взглядом по просторному помещению. Она, Лют и княжич остались в дверях, пока Вячко пошел сговариваться с хозяином.
Внутри было тесно. Вдоль закопченных стен тянулись лавки, напротив них — широкие столы, потрепанные временем, щербатые, со множеством сколов и царапин от ножей. Ни одного места не пустовало, люди набились так, что яблоку было негде упасть. Пахло не только сытной похлебкой, но еще чем-то кислым и хмельным. Люди громко говорили, шумно смеялись, кто-то спорил, кто-то кричал, подзывая подавальщиц, которые сбились с ног.
Вечеслав все говорил и говорил с разрумянившейся женщиной, которая заправляла всем в корчме вместе с мужем. Он оборачивался на своих спутников и показывал рукой, а потом вновь принимался жарко о чем-то спорить.
Наконец, он вернулся и довольно сказал.
— Сговорился на одну клеть. Наверху на
