удивление.
— Я привык защищать своих.
Глава 26
Торгил уехал на рассвете шумно, с гиканьем и медвежьими объятиями, от которых у Коннола хрустнули рёбра. Прощаясь, он прижался губами к моей руке, и я кожей почувствовала жёсткую, как у вепря, щетину. Его люди за воротами сворачивали кожаные палатки, путаясь в завязках, перебрасывались сонной бранью и надсадно кашляли в сыром тумане, так кашляют воины после ночи у плохого костра. Телегу грузили второпях, швыряя мешки с овсом; лошади переступали, косясь на суету жёлтыми беспокойными глазами.
Я стояла на крыльце, кутаясь в тяжёлый плащ из нечёсаной шерсти, и ждала.
Сорша появилась последней. Она была в лисьих мехах, волосы уложены так тщательно, точно ей предстояло не трястись по ноябрьскому месиву раскисшего тракта, а входить в королевский чертог в Таре. Спустилась по ступеням мимо меня, не взглянув, обдав запахом розмаринового масла, и направилась к Торгилу.
Встав у его стремени, она тихо заговорила, не сводя глаз с носка его сапога. Я не слышала слов, но видела, как менялось лицо Торгила: остатки похмелья исчезали, черты заострялись. Выслушав её, он кивнул и медленно повернул голову к башне.
Взгляд его больше не был взглядом гостя. Скользил по восточной стене, по свежим подпоркам, задерживался на амбаре и на открытом пространстве за воротами — так смотрит волк на овчарню, выискивая, где прогнила слега в загородке.
Заметив, что я наблюдаю, Торгил снова нацепил широкую ухмылку и вскинул руку:
— Бывай, хозяйка! Славный у тебя эль. Даст бог, свидимся, когда сойдёт снег!
Колонна тронулась, исчезая в серых клочьях тумана. Сорша ехала рядом с ним, прямо держась в седле, и ни разу не оглянулась. Именно это молчаливое спокойствие пугало больше любого проклятия.
Коннол встал рядом. Мы молчали, пока не стих последний цокот копыт о подмёрзшую землю.
— Ты видел, как он смотрел на стены, — произнесла я.
— Видел, — ответил Коннол буднично, как говорят о приближении бури. — Она ему нашептала. Про то, что в гарнизоне половина — вчерашние пастухи. Про то, что западный угол башни всё ещё держится на честном слове.
— Въехал другом, а уехал с картой наших слабостей за пазухой.
— Да. — Коннол переступил с ноги на ногу, глядя вслед пустой дороге. — Но Торгил жаден, а жадные люди не любят честной сечи. Они любят добычу, которая сама падает в руки. Полезет, только если решит, что мы дали слабину.
— Значит, не дадим.
— Нам нужно облицевать ров камнем, — он кивнул в сторону укреплений, вырытых ещё в жатву. — Земля раскиснет весной, стенки обвалятся, и конница проскочит с ходу. И частокол вдоль внешней ограды нужно удвоить.
— До больших снегов не успеем.
— Значит, будем работать в мороз.
Мы вернулись в башню, и день поглотил нас привычной рутиной. Женщины вычищали дом после гостей с таким рвением, точно избавлялись от занозы. Уна скребла котлы с остервенением, которое явно предназначалось не им. Мойра жгла полынь в гостевых покоях, вытравливая едким дымом чужой дух, и горечь растекалась по коридору до самой лестницы.
Я считала запасы. Гость ел за двоих, пил за троих, и зерно, которое я берегла на конец зимы, убыло слишком быстро. К вечеру ветер переменился, потянув с запада колючим холодом, от которого зазвенел лёд в лужах.
Коннол пришёл, когда на небе уже проступили холодные звёзды. Постучал трижды негромко, но так, что я услышала сквозь треск дров в камине. Отодвинув засов, я впустила его вместе с запахом мокрой кожи и мороза.
Мы расстелили карту на столе, придавив углы медными кубками, и заговорили о деле: сколько камня можно добыть в старой каменоломне до первых снегов, хватит ли сена лошадям до весны, кого поставить старшим на ночном дозоре у строящегося частокола. Голоса звучали ровно, привычно, и всё было как всегда: карта, кружки, тихий треск дров, только воздух в комнате незаметно загустел, и паузы между словами стали чуть длиннее, чем требовало дело. Я чувствовала его взгляд на своих руках всякий раз, когда указывала на чертёж, и сама невольно следила за тем, как блики огня играют на его скулах.
Дела кончились. Карта свёрнута, кружки пусты, а мы всё сидели, и никто не поднимался.
— Знаешь, — проговорил он наконец, глядя в огонь, — за год службы на чужбине я ночевал в добрых замках и в грязных канавах, пил с королями и с наёмниками, которым имя забывал к утру. Но вот так сидеть вечером, не держа ухо востро, не прикидывая, кто из сидящих рядом возьмёт завтра чужие деньги, так я не сидел нигде.
Я хотела ответить что-то лёгкое, привычно-колючее, но слова не успели сложиться, потому что он поставил кружку и медленно подался вперёд, давая мне время отпрянуть. Лицо его оказалось совсем близко: мелкий серповидный шрам на скуле, серая сталь в глазах, в которых сейчас не было ни привычной осторожности, ни той полуулыбки, за которой он прятался при людях.
Последние дюймы между нами сократила я сама. Его губы оказались неожиданно мягкими, сохранившими терпкую горечь вина и въедливый запах кострового дыма. Сначала это было лишь мимолётное, почти невесомое касание — так пробуют ногой крепость первого льда на замёрзшем озере, замирая от собственного безрассудства. Но жар от этого прикосновения мгновенно хлестнул под кожу, упрямо и сладко пробивая русло там, где прежде была лишь глухая пустота.
Мы не спешили. Время в комнате будто загустело, превратившись в тяжёлый мёд, и в этой вязкой тишине я отчётливо слышала, как рвано, со свистом вырывается его дыхание. Когда его огромная ладонь, со сбитыми в кровь костяшками и жёсткими мозолями от меча коснулась моего лица, я невольно вздрогнула. Он вёл пальцами по моей скуле с такой пугающей бережностью, точно касался святыни, которой ещё не осмелился дать имя.
Внутри меня вдруг стало слишком тихо. Весь шум мира, весь лязг железа и крики часовых на стенах утонули в тепле, исходящем от его кожи. Я подалась навстречу, позволяя себе на мгновение забыть, кто мы друг другу, но страх потерять остатки воли заставил меня отстраниться первой. Я сделала это мягко, едва заставив себя разорвать контакт, понимая: задержись я ещё на вдох и пути назад, к привычным засовам и броне, уже не будет.
Его горячие пальцы ещё медлили у моего подбородка, будто пытаясь удержать ускользающее мгновение, прежде чем он всё-таки неохотно опустил руку.
—
