Доброй ночи, Коннол.
— Доброй ночи, Киара.
Взяв карту, он вышел, не оборачиваясь на пороге, и дверь затворилась почти бесшумно — так затворяют её в доме, где кто-то спит.
А я ещё долго стояла посреди комнаты, прижав пальцы к губам, слушая, как затихают его шаги по коридору…
Глава 27
Проснулась я до рассвета, когда небо над башней ещё не решило, быть ему серым или чёрным. Быстро натянула шерстяное платье, зашнуровала сапоги, расчесала пятернёй короткие волосы и спустилась в общий зал.
Коннол стоял у очага, обсуждая что-то с Финтаном, и на плечах его лежал тяжёлый плащ, схваченный на плече бронзовой фибулой. Он не обернулся, не бросил ни взгляда в мою сторону, продолжая говорить о поставке дубовых брёвен ровным, сухим голосом.
Бриджит поставила передо мной миску с густой овсянкой, заправленной маслом. Зоркие глаза её скользнули по моему лицу, задержались на губах и тут же нырнули обратно в котёл.
— Нам нужно тридцать дубовых свай, — голос Коннола заставил меня вздрогнуть. — Не тонких жердей, а настоящих стволов. Торгил придёт не с лестницами, он придёт с тараном.
Финтан кивнул, вытирая усы тыльной стороной ладони.
— Лес в низине прихватило морозом, господин. Тяжело будет везти, кони скользят.
— Подкуйте коней на шипы, — отрезал Коннол. — К полудню бревна должны быть во дворе.
Он повернулся ко мне. Взгляд деловой, почти холодный, но когда наши глаза встретились, в серой их глубине мелькнула короткая вспышка, как искра от кремня над трутом.
— Киара, — коротко кивнул он.
— Конол — отозвалась я, опуская взгляд в миску.
Весь день прошёл в грохоте и криках. Двор превратился в муравейник: скрипели телеги, ржали кони, Эдин орал на подмастерьев так, что его было слышно у самых ворот. Я вышла ко рву, когда первая телега, тяжело осев на оси, въехала во двор. Кони хрипели, бока их дымились на морозе.
Коннол уже был там. Он сбросил плащ, оставшись в льняной рубахе и кожаном жилете, испачканном смолой, и руки его, тёмные от земли и сажи, казались вырезанными из дерева.
— Ров держится? — процедил он, не оборачиваясь, когда я подошла ближе.
— Держится, но стенки осыпаются. Если ударит оттепель, то всё поплывёт.
— Поэтому облицуем камнем сейчас. — Он указал на кучи дикого известняка, привезённого из старой каменоломни. — Сухой кладкой, камень к камню, без раствора. Так строили ещё до дедов наших дедов. Пропустит воду, но землю удержит.
Я подошла к самому краю. Глубина была приличной, но без каменной облицовки это была просто хорошая яма, пока стоят морозы, и бесполезная, едва земля оттает.
— Торгил не дурак, — сказала я вполголоса, разглядывая дно. — Постарается завалить ров фашинами или жердями. У него хватит людей, чтобы сделать это быстро.
— Пусть пробует. — Коннол взял тяжёлый молот и с размаху вогнал его в край дубовой сваи. Звук удара отдался в зубах. — Мы поставим второй ряд частокола перед воротами — узкий проход, чтобы шли по одному. Отец называл такое «горлом». Там и десяток хороших воинов задержит сотню.
Я смотрела, как он работает, и думала о том, что человек, умеющий так держать молот, явно держал его с детства, задолго до того, как взял в руки меч. В этом не было ничего примечательного, в этом мире всякий мужчина, рождённый не в нищете, умел и то и другое, но наблюдать за ним было... неудобно. В том смысле, в каком неудобно смотреть на огонь: хочется отвернуться, а не получается.
Я отвернулась и пошла проверять запасы железных оковок для лопат.
Мы работали до сумерек. Я не уходила в башню, раздавала людям горячий сбитень с мёдом, следила, чтобы камнетёсы не халтурили, дважды спорила с Эдином о том, с какого угла начинать кладку, и дважды оказывалась неправа, о чём Эдин счёл нужным сообщить всему двору.
Несколько раз наши пути с Коннолом пересекались.
Один раз он подавал мне тяжёлую корзину с железными скобами, и ладонь его накрыла мою. Пальцы, жёсткие, покрытые мелкими ссадинами от камня, сжали мою кисть на мгновение дольше, чем требовалось, и жар его кожи прошёл сквозь меня насквозь, несмотря на холод и усталость.
— Иди в дом, Киара, — негромко бросил он, не отпуская корзины. — Ты посинела.
— Не уйду, пока не поставят последнюю сваю, — ответила я, выдёргивая руку. — Мой туат. Мои стены.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше тепла, чем в ином признании.
— Твой. До последнего камня.
Вечер опустился на башню вместе с колючим мелким снегом. Люди разошлись по хижинам, в главном зале шумно ужинали воины, а мы снова оказались в моей комнате, где стол был завален чертежами и расчётами.
Нам не хватало железа. Каждое бревно частокола нужно было скрепить скобами, каждый стык усилить, и серебра на всё это уходило столько, что я невольно пересчитывала оставшееся в уме всякий раз, когда Коннол называл новую цифру.
— Если Торгил ударит в Йоль... — начала я, водя пальцем по линии укреплений на карте.
— Не ударит, — отозвался Коннол от окна, не оборачиваясь. — Он подождёт конца зимы, когда у нас выйдет зерно. Голодные люди — скверные защитники.
Он подошёл к столу и сел напротив. Свет единственной свечи выхватывал из темноты его лицо — глубокие тени под глазами, упрямую складку у рта, белёсый след от давнего ожога на правой скуле, которого я прежде не замечала.
— Нам нужно закупить зерно у соседей на западе, — сказала я, стараясь смотреть на карту, а не на него. — У меня есть серебро, отложенное с продажи вина.
— Оставь серебро. — Он накрыл мою руку своей и на этот раз не убрал. — Мои люди получили жалованье за прошлый год. Часть они отдадут в общий котёл по своей воле, я уже говорил с ними. Справимся.
Тишина в комнате стала такой плотной, что я слышала, как потрескивает фитиль свечи. Снизу доносились приглушённые голоса и смех, но здесь, наверху, весь этот шум казался далёким, как прибой за дальним мысом.
Я смотрела на его руку, лежавшую поверх моей, — тяжёлую, тёмную от въевшейся в кожу смолы, с мозолями, набитыми не только мечом, но и молотом, и веслом, и всем тем, из чего складывается жизнь человека, привыкшего к работе.
— Вчера... — начала я, и
