class="p1">В кухне Мойра уже навела свой обычный безупречный порядок: очаг пылал ровно, жарко, над огнём висел большой закопчённый котёл, в котором булькала густая ячменная каша с кусками солонины и репой, нарезанной крупными ломтями, а на длинной дубовой доске у стены Бриджит, поджав губы и молча, как всегда, когда была сосредоточена, нарезала тёмный хлеб из ржаной муки, привезённой Ормом от Дугала. Запах свежего хлеба смешивался с запахом варёной репы и дыма, и от этого сочетания, бесконечно далёкого от ароматов ресторанов прошлой жизни, в животе заурчало так, что Бриджит покосилась на меня и хмыкнула, сунув миску с кашей и кружку горячего шиповникового взвара с мёдом, не дожидаясь просьбы.
Зоркие глаза кухарки скользнули по моему лицу, задержались на губах, на шее, и тут же нырнули обратно в котёл с таким старательным равнодушием, что я едва не рассмеялась. Бриджит видела всё, знала всё, но комментировать было ниже её достоинства, и это молчание, красноречивое и весомое, как хорошо пропечённый каравай, было по-своему дороже любых слов.
Уна попалась мне на лестнице, ведущей в общий зал, с охапкой чистого льна в руках и таким невозмутимым выражением лица, будто она каждое утро стоит здесь с бельём и ждёт, пока госпожа спустится.
— Принесла чистое в ваши покои, госпожа, — сообщила она ровным голосом. — Зима длинная, бельё надо менять чаще.
— Спасибо, Уна, — сказала я.
— Не за что, госпожа, — отозвалась она и добавила, уже разворачиваясь, с видом человека, рассуждающего исключительно о хозяйственных нуждах: — Бриджит просила передать, что с утра варит каши на две порции больше. Говорит, аппетиты в башне выросли.
Я проводила её взглядом, пока она не скрылась за поворотом, и подумала о том, что в этом доме не бывает случайностей: ни чистое бельё, принесённое именно сегодня, ни лишние две порции каши, сваренные якобы по ошибке. Эти женщины, все они Мойра, Бриджит, Уна, близняшки — знали всё, видели всё и молчали, каждая на свой лад, выражая одобрение единственным доступным им способом: заботой, хлебом, чистым бельём и миской горячей каши, поставленной на стол без лишних слов.
В общем зале за длинным столом уже сидели люди: Финтан с двумя дозорными, Эдин, сосредоточенно жевавший хлеб и чертивший пальцем по столешнице очередную схему кладки, которую понимал только он сам, двое наёмников Коннола, молча и сосредоточенно опустошавших свои миски. Коннол стоял у очага с кружкой в руке, уже одетый, собранный, обсуждая с Бертом доставку дубовых брёвен для частокола.
Когда я вошла, он поднял глаза. Мельком, всего на долю секунды, но мне хватило этой доли, чтобы увидеть в серой глубине его взгляда отблеск того, что было между нами ночью.
— Эдин говорит, на восточном участке рва стенки осели ещё на ладонь, — произнёс он, отпивая из кружки.
— Знаю, — кивнула я, усаживаясь за стол. — Надо подсыпать камень снизу, прежде чем класть следующий ряд.
— Я так и сказал. Он не согласился.
— Эдин никогда ни с кем не соглашается с первого раза, это у него вместо приветствия.
День пошёл своим чередом, и чередом этим был грохот, пот и ругань. Двор превратился в муравейник: скрипели телеги, гружённые камнем из старой каменоломни, ржали кони, и Эдин, осипший ещё с утра, орал на работников так, что его было слышно у самых ворот, а те огрызались в ответ, впрочем, беззлобно, потому что к его крику все давно привыкли и воспринимали его как часть пейзажа, вроде ветра или дождя.
Мы с Коннолом работали рядом, сходясь у рва или у ворот по делу и расходясь снова, обмениваясь короткими фразами о камне, о брёвнах, о скобах, запасах продовольствия, и со стороны это выглядело ровно так, как должно было выглядеть: два риага, занятые общим делом.
Ближе к вечеру, когда последние телеги въехали во двор и работники, шатаясь от усталости, потянулись к очагу отогреваться, Коннол подошёл ко мне у ворот. Лицо его было серьёзным, и по тому, как он понизил голос, оглянувшись на дозорных, я поняла, что речь пойдёт не о скобах.
— Один из дозорных с северного холма говорит, что третьего дня видел двух всадников на объездной дороге. Со стороны земель Торгила. Ехали не по тракту, а по старой тропе через лес, той, которой местные пользуются, когда не хотят, чтобы их заметили.
По позвоночнику скользнуло что-то холодное и вечернее тепло, накопленное за день работы и воспоминаниями о ночи, разом схлынуло, уступив место знакомому, цепкому холодку настороженности.
— Разведчики?
— Может, торговые люди, — Коннол помолчал, глядя на потемневшее небо. — Но торговые люди не ездят объездной.
— Дозоры усилил?
— С сегодняшней ночи. По двое на каждой башенке, и Кормака с Лорканом отправил на объездную, проверить тропу и поискать следы.
Мы постояли молча у ворот, глядя на тёмную равнину, над которой первые звёзды пробивались сквозь рваные облака тускло и неохотно, будто сомневаясь, стоит ли вообще показываться в такую ночь. Ветер тянул с запада сыростью и чем-то ещё, неуловимым, тревожным, похожим на предчувствие.
Глава 29
Кормак и Лоркан вернулись на четвёртый день, когда солнце, едва перевалив через макушки голых деревьев, уже клонилось к закату, подкрашивая низкие облака в грязно-рыжий цвет. Я услышала их раньше, чем увидела: тяжёлый стук копыт по подмёрзшей грязи, хриплый окрик Кормака у ворот и ответный свист дозорного с башенки. Выбежав на крыльцо, я увидела двух всадников, забрызганных грязью по самые плечи, и между их лошадьми, привязанного к седлу Кормака длинной верёвкой, спотыкающегося и хрипящего, шёл человек.
Руки его были стянуты за спиной сыромятным ремнём, голова опущена, из разбитой губы сочилась кровь, размазанная по подбородку бурой коркой. Молодой, лет двадцати, может чуть старше, в потрёпанном кожаном жилете и штанах, заляпанных глиной, не воин, судя по тщедушному сложению, скорее следопыт или охотник, из тех, кого нанимают за мелкую монету бегать по лесам и высматривать чужие секреты.
Коннол вышел из кузницы, где провёл полдня с кузнецом, обсуждая скобы для частокола, и, вытирая на ходу руки промасленной тряпкой, остановился у крыльца рядом со мной. Лицо его, и без того суровое после бессонной ночи, которую мы провели, перечерчивая карту дозорных маршрутов, стало жёстче, когда он разглядел пленника.
— На дереве сидел, паскудник, — Кормак спешился, тяжело спрыгнув с седла, и пнул пленника, от чего тот охнул и согнулся пополам. — На старом
