моих глазах эмоции так отчаянно, словно от этого зависело что-то очень важное для него.
Притянув его к себе, заставив наклониться, потому что я сильно ниже, а он, кажется, за эти годы стал ещё больше, я уткнулась лицом в его шею и просто вдохнула. Такой родной, такой свой запах табака и той дикой сладости, которая теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с безопасностью.
Прижалась крепче, чувствуя, как внутри всё дрожит, как что-то рассыпается и тут же складывается заново в другую, более правильную форму, и его присутствие зашивало те дыры внутри, с которыми я, оказывается, так долго привыкла жить.
Каждый его поступок в отношении меня рушил всю память о том, что было. Стирал её не грубо, не рывком, а медленно, как прибой стирает надписи на мокром песке, не оставляя ничего. Ни ненависти, ни боли. Видя это место, этот безумный склеп из алых роз, я понимала, что это и было его раскаяние. Не слова, которые ничего не стоят. Поступки.
— Никуда я от тебя не сбегу, слышишь? — прошептала, и голос предательски переломился на последнем слове, а глаза обожгло так резко, словно кто-то плеснул в них кипятком. Вжимаясь в него крепче, я хотела только одного: чтобы никакой преграды между нами больше не осталось. Вообще никакой. Никогда.
Рваный вдох, и его руки сомкнулись вокруг меня, впечатывая так, что остатки воздуха из моих лёгких просто вылетели.
Мы стояли так минуту, или больше, или целую вечность: время здесь, среди этих роз и этого удушливого аромата, перестало иметь значение.
Я дрожала и тихо плакала у него на груди, а он гладил меня по спине и шептал что-то в ухо, что-то тихое, нежное, совершенно невозможное для того Каина Деза, которого я знала раньше.
Нежность его прикосновений разбивала все мои стены по одной, и каждое его слово отзывалось эхом внутри. Если бы мне кто-то когда-то сказал, что сам Каин будет стоять вот так и гладить меня по спине и шептать нежности, я бы рассмеялась этому человеку прямо в лицо. Покрутила бы пальцем у виска и ушла, не оглядываясь.
— Мне кажется, ты преувеличил мою красоту, когда делал заказ у мастера, — прошептала ему в шею, нервно хихикая сквозь всхлипы и злясь на себя за эти слёзы.
— Нет, — отозвался он без паузы. — Он сделал всё по фотографии.
Я оторвалась от него в ту же секунду, обернувшись к скульптуре, а потом снова посмотрела на Каина.
— По какой ещё фотографии?
Уголок его губ дрогнул в едва заметном движении. Достав телефон из внутреннего кармана, он молча развернул его ко мне. Сердце замерло в груди и сорвалось в бездну. На экране была комната, которую я узнала мгновенно, каждой клеткой тела. Комната, где мы провели его гон. И я на ней сплю, раскинувшись на смятых простынях, волосы разметались по подушке, лицо расслабленное, совершенно беззащитное. Один в один то, что лежало сейчас на крышке этого постамента из белого камня. Я даже не знала, в какой момент была сделана эта фотография, и от этого осознания по коже прошла странная, щекочущая дрожь.
— Ты всё это время хранил её... — выдохнула. — Я же здесь без одежды, какая стыдоба...
Его смех, утробный и ласковый, отдался в моей груди тёплой щекоткой, и что-то лёгкое, почти невесомое, словно крылья бабочки, порхнуло по душе.
— Ты прекрасна, — произнёс он, убирая телефон. — И это не стыдоба. Твоё тело настолько красиво, что я постоянно тебя хочу.
— Ты не удалил её... — я поймала его взгляд и не отпустила, потому что нужно было знать. — Даже когда думал, что я обманывала тебя?
Он помолчал секунду, и в этой секунде было что-то очень тяжёлое.
— Хотел, но каждый раз останавливался. Я смотрел на неё каждый день, Юна. Каждый чёртов день смотрел на тебя спящую и не мог насмотреться.
Обнимая его крепче и зарываясь лицом в его грудь, я поняла наконец, зачем ему нужна была Мазари. Если она сотворила такую живую, дышащую красоту из цветов, которая принадлежала мне, которая была создана ради меня, то я не буду себя накручивать и придумывать лишнего. К тому же теперь она в прошлом и больше никак не навредит. А этот купол пусть остаётся.
— Я думаю, постамент нужно отсюда убрать, — тихо произнесла.
— Купол тоже снести? — спросил он, и я отрицательно качнула головой, вытирая ладонью щеку. — Нет. Мы поставим здесь лавочку и столик. И это будет самый прекрасный сад, который будет греть мне душу, потому что каждый раз, приходя сюда, я буду думать о том, что ты это сделал для меня.
Его руки сжали меня ещё крепче, до невозможности, до хруста, словно он хотел убедиться, что я настоящая, что я не исчезну снова.
— Ты невероятная, — выдохнул он в мои волосы. — Моя омега.
— Твоя омега кое-что хочет... — тихо произношу, проводя по мощной груди и невзначай цепляя пуговку на рубашке. Расстёгивая. И следующую. Чувствую, как его дыхание становится глубже, а ладони скользят к моим бёдрам, сжимая сквозь ткань, и между нами воздух сгущается до состояния прикосновения.
— И что же хочет моя омега? — рокочущий баритон обжигает сознание.
— Своего альфу...
Глава 24. Встреча
— Около здания аэропорта собралась огромная толпа стервятников с камерами, — Саян, тяжело выдохнув, оперся бедром о прохладный металл капота автомобиля.
Каин бросил на них взгляд полный презрения. Журналисты копошились за ограждениями, напоминая рой голодных насекомых.
— Бедолаги. Они ещё от прошлой сенсации толком не отошли. Не успели переварить, как им уже подкинули новую, из-за чего воздух вокруг буквально вибрировал от их нервного напряжения.
Достав сигарету и чиркнув зажигалкой, Саян жадно затянулся. Время было четыре часа ночи. Глухая, пробирающая до костей темень. Холод пробирался под одежду, царапая кожу мелкими ледяными иглами, словно сама ночь пыталась выморозить из них остатки тепла. И этот прилет.
— Он, блять, раньше не мог прилететь? Чертов изврат.
— Ты про прилет Эйдана Костера? — уточнил Каин.
Саян закатил глаза. Ему в голову сразу пришло одно исследование, которое он на днях видел. Там, кажется, говорилось, что, когда человеку задаешь три вопроса он отвечает, зараза только на один. Вот сейчас он намекал как мог в попытке хоть что-то понять в этих изворотливых схемах, и Каин никак не желал приоткрыть всю завесу тайн и хитрых ходов.
Не отрывая взгляда от мерцающего экрана телефона, Деза быстро печатал сообщение, и его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Словно вырезанным из куска мрамора. Ни единой эмоции, ни
