за лямку, что ящик бьет ее по колену. После увиденных в холле картин дурацкое название уже не удивляет, но она понятия не имеет, что это за система, вот позор.
— Я с такой никогда не работала, — едва слышно признается она.
— Само собой, — поясняет Жаров. — Единственный экземпляр авторства Фалька.
— Леопольда Марковича? — изумляется Анна.
— Знакомы? — уточняет Лыков.
Она мотает головой, отгоняя воспоминания, но насмешливый голос отца звучит как наяву: «Что ты такое опять придумал, милый мой, для чего эта безделица вообще нужна?»
Блестящий инженер Аристов и сумасбродный изобретатель Фальк не были друзьями. Скорее, полными противоположностями. Что не мешало им проводить долгие вечера в пылких спорах. Маленькой, Анна обожала эти визиты — ведь Фальк неизменно приносил странные, а порой и опасные игрушки. Летающую рыбу-мыло или юлу, которая нарушала законы импульса и крутилась в обратную сторону, механического паука, стреляющего солью…
— Доводилось. Леопольд Маркович широко известен, — уклончиво отвечает она и добавляет честное: — правда, по большей части своей эксцентричностью. Например, его «Перпетуум-Мобиле Меланхолии» бесконечно качался, но не вырабатывал энергию, а, наоборот, медленно расходовал ее, чтобы имитировать вздох разочарованного человека. Фальк утверждал, что он питается «эфирной грустью окружающего пространства»…
Лыков запускает пальцы и густой ворс и демонстрирует грязь на их кончиках.
— Просто вытерли ноги о шкуру, — морщится он. — Следов взлома нет?
— Следов взлома нет, — соглашается Жаров.
Анна делает снимки, пока сыщик со скучающим видом разглядывает обезьян.
— Если ничего не пропало, — выговаривает он Жарову, — то и сидите спокойно, к чему людей от дела отвлекать.
— А потом меня Никита Федорович поганой метлой отсюда, — огрызается Жаров, — за нерадивость. Вы уж, господин сыщик, не обессудьте, а своя шкура ближе к телу.
— Черт с вами, — соглашается Лыков, — давайте пройдемся по залам, а потом выпишем вам бумажку, мол, вы проявили бдительность. Предъявите своему Мещерскому, коли что.
Анна пристраивает фотоматон на полу у шкуры и решительно спешит за мужчинами. Ей не терпится увидеть, чем же еще наполнен этот музей. Они проходят через оружейную комнату со множеством старинных шпаг и пистолетов, барабанов и горнов, лавируют между античными статуями и добираются до экспозиции «Лики порока».
Здесь они с Лыковым одинаково замедляются, любопытничают. Восковые фигуры Емельяна Пугачева, Салтычихи, Малюты Скуратова… Очарованная и в той же мере напуганная правдоподобностью лиц, Анна разглядывает одежду, читает пространственные описания, а Лыков вдруг спрашивает:
— А чем, собственно, здесь пахнет?
— Так, наверное, скипидар для лаков. Или воск… — равнодушно роняет Жаров.
Но Анна и сама уже чувствует, эту тошнотворную приторность ни с чем не перепутаешь. Так пахнет мясо, которое начинает портиться. Так пахнут свежие мертвецы.
— Вот черт, — Лыков останавливается перед фигурой Ваньки-Каина, облаченного в сермяжный кафтан и рубаху навыпуск. Вглядывается. — Любезный, — зовет он, и по голосу сразу становится понятно, что Анна не ошиблась, — а с чего это у вас восковая кукла трупными пятнами пошла?
Жаров молча шагает ближе, а потом длинно, витиевато ругается.
— Никита Федорович Мещерский, — доругавшись, представляет он. — Собственной персоной.
***
Больше всего Лыков переживает, что это убийство у них отберут. Такое одиозное преступление как пить дать привлечет всеобщее внимание, и выпускать его из рук ему категорически не хочется. Он велит Анне караулить труп, как будто тот вот-вот убежит, и даже за фотоматоном вернуться не дозволяет. Сам же несется на улицу, где в гробу их ждет жандарм Федя, чтобы спешно отправить того к Архарову.
Анна с Жаровым остаются вдвоем среди ликов порока. В тишине пустого особняка до них едва доносятся отдаленные женские голоса.
— Сударыни-смотрительницы обожают Никиту Федоровича, — негромко замечает Жаров. — Боюсь, они тяжело примут этот удар. Пожалуй, мне следует сообщить им о произошедшем.
— Подождите, — останавливает его Анна. — Возможно, Борис Борисович решит это сделать сам. Знаете, у сыщиков свои методы.
— А вы, стало быть?..
— Механик. Расскажите мне подробнее про «Кустос Ридикулус».
— Вам лучше спуститься в подвал, где расположен главный узел. Своими словами доложу вот как: охранную систему Никита Федорович заказал год назад, когда начал готовить особняк для передачи городу. Фальк ее установку лично курировал, то по полу ползал, то через окна лазал… Полгода кутерьма сия длилась.
— Отчего же такой странный выбор? Леопольд Маркович — не самый надежный мастер.
— Никита Федорович был страстным коллекционером, порой в погоне за очередной редкостью он совершенно терял разум. Полагаю, «Кустос Ридикулус» очаровал его своей неповторимостью.
— А вы давно у него работаете? — это уже спрашивает Лыков, едва не бегом возвращаясь в зал. Он останавливается возле Ваньки-Каина, разглядывая загримированное мертвое лицо.
— Четыре с половиной года, — отвечает Жаров. — Всякого навидался. Одни чучела страусов чего стоят.
— Кто-то изрядно потрудился, — задумчиво тянет Лыков. — Загримировал, обрядил тело… Надо думать, эта одежда снята с восковой куклы? А где сама кукла?
— Это надо спросить сударынь-смотрительниц, они отвечают за экспонаты.
— Что ж, давайте спросим. Пригласите их сюда, только не говорите заранее о теле.
Жаров отправляется на звук голосов, а Лыков тут же норовит ухватить Анну за локоть, однако она готова и юрко уворачивается.
— Анна Владимировна, — шепчет он, — тут мы с вами должны быть заодно и не позволить Архарову отдать дело Прохорову. Вы замечали, что он благоволит этому старику?
— Да я-то что могу? — отступает она. — Мое слово ничего не значит в отделе.
Лыков взволнованно запускает пятерню в волосы, расхаживает туда-сюда.
— Я знаю, знаю, — бормочет он. — Архаров мне не доверяет, будто сам безгрешен… Но ничего, Анна Владимировна, мы с вами еще всем докажем!
Она не хочет ничего доказывать, ей не терпится добраться до подвала, но не спорит.
К счастью, в эту минуту Жаров возвращается с двумя женщинами.
— Наши смотрительницы, — сообщает охранник, — Екатерина Павловна и Варвара Сергеевна.
— Неужели что-то похитили? — испуганно восклицает та, на которую указали как на Варвару Сергеевну. Она круглая и низенькая, уютная в своих рюшах.
— Поглядите на Ваньку-Каина, — безжалостно велит им Лыков.
Анна обреченно закатывает глаза. Подобная выходка приведет лишь к слезам и обморокам, а не полезным сведениям.
Облаченная в строгое черное Екатерина Павловна — худая и высокая — подходит к фигуре, поправляет пенсне на носу, а потом молча стекает в заботливо расставленные руки Жарова.
— Ну вот, чувств лишилась, — огорчается охранник. — Помогите мне, господин сыщик.
Лыков, кажется, удовлетворен увиденным и на помощь не спешит.
— Варвара Степановна, а вы что скажете?
— Сергеевна, — поправляет та, напуганная бесчувственной подругой. — Это кто же нашего Ваньку переодел? Раньше камзол-то был алый, бархатный, хоть и потертый — а все одно праздничный! А этот… этот серый, холщовый, как у настоящего мужика! И лапти… Боже мой,
