На правах, так сказать, старых знакомых…
— После двух часов Леопольд Маркович не принимает, — отрезает Анна яростно. Пожалуй, никогда еще неприятный Лыков не был ей настолько неприятен.
— Отчего же? — спокойно интересуется Архаров.
— Бессонница одолевает. Вот он и старается после полудня не встречаться с людьми, чтобы не волноваться на ночь.
— Ничего, нас он примет, — возражает Лыков. — Мы расследуем убийство, и не какого-то там дворника, а…
— Этак вы только разозлите его без толку, — пожимает она плечами. — Он упрямый сумасброд, и если раскапризничается, то станет совершенно невыносимым.
— Что ж, уважим старика, — решает Архаров, — завтра утром я лично к нему наведаюсь.
— В десять, — подсказывает Анна, едва скрывая облегчение. Уж он-то явно не станет надеяться на ее связи и справится самостоятельно. — Фальк как раз выпьет свой кофе и будет расположен к беседам.
Лыков явно разочарован, но держит себя в руках.
— Прекрасно, — заключает Архаров. — Значит, завтра к десяти. Анна Владимировна, не планируйте других дел.
— Я ведь вам там не нужна, — безнадежно протестует она.
— Вы механик, ведущий дело, — холодно напоминает он. — Разумеется, вам придется разговаривать с Фальком.
Она угрюмо молчит, не желая ввязываться в споры при Лыкове, к чему давать тому оружие против себя. Не вслушивается в их планы дальнейшего расследования, не принимает участия в гипотезах и размышлениях. Когда пар-экипаж останавливается во дворе управления, хватает тяжелый ящик фотоматона и следует по пятам за Архаровым.
На входе ее встречает рыжий Феофан:
— Анна Владимировна, ну наконец-то! Аж живот от голода сводит!
— Обедайте без меня.
— Ну как же! У нас ведь уговор…
Он отвлекает ее — Архаров и Лыков уже достигают лестницы, Анна сердится, хотя бедняга Феофан точно ни в чем не виноват.
— Вот, — она вручает ему ящик, — отнесите в мастерскую. Я скоро.
И спешит за Архаровым.
Он поднимается, не оборачиваясь, однако, открыв дверь в свой кабинет, придерживает ее для Анны.
— Давайте без драм, — предупреждает сходу, снимая форменную темно-зеленую шинель.
— Без драм, — соглашается Анна, губы сохнут, голос прерывается. — Неужели вы не понимаете? Фальк помнит меня еще девочкой, мой визит разобьет ему сердце. Вместо нормальной беседы выйдет сентиментальная сцена.
— Если Фальк и правда к вам привязан, то сердце у него разбилось восемь лет назад, — возражает Архаров, аккуратно пристраивая шинель на вешалку. Разглаживает складки. Эта скрупулезность еще больше выводит Анну из состояния душевного равновесия. Черствый сухарь, разве он способен понять чужие чувства?
— Да посмотрите же на меня, — взывает она хотя бы к здравому смыслу. — Разве мне теперь место в приличных гостиных?
— Отчего же нет? — он послушно поворачивается, всё такой же неуступчивый, хмурый. Смотрит внимательно, вдумчиво, как будто изучает служебное дело.
— Вы шутите, что ли, — горько выдыхает она.
— Анна Владимировна, вы же не крыса, чтобы вечно прятаться в тени.
Она вспыхивает:
— Не смейте!
— Считайте, что вам удалось с того света вернуться, — рассудительно объясняет он, не впечатлившись ее оскорбительностью. — Каторга — это почти всегда верная смерть. В лучшем случае — жалкое прозябание на окраинах империи. А вы здесь, живы, при службе. Волосы вон заново отрастают…
Господи, как она его ненавидит!
— Но вы же должны понимать, — Анна прибегает к последнему доводу, — Фальк первым делом отправится к моему отцу и всё обо мне доложит.
— То есть вы по какой-то причине убеждены, что Владимир Петрович ничего о вас не знает?
Всё. Дальше она не сделает и шагу. Почва уже чересчур зыбка под ногами, вот-вот тропа провалится, а там, внизу, лишь болото и гибель.
— Как вам угодно, — цедит Анна, — но тогда не взыщите из-за сетований Фалька.
— Уж как-нибудь переживу, — отмахивается он флегматично. — И, кстати, Анна Владимировна, загляните в канцелярию. Я вам с Григорием Сергеевичем премию выписал за дело купчихи Штерн. Прекрасная работа.
Она коротко кивает и покидает поле боя. Победит ли она Архарова хоть когда-нибудь?
***
В канцелярии кассир, не глядя на Анну, отсчитывает сумму по ведомости. На столе возникает нелепая горка: кредитный билет, рубль бумажкой, пяток тусклых целковых, поверх негромко звякают серебряный четвертак и медный пятак.
— Двадцать один тридцать, — бурчит кассир. — Распишитесь.
— Отчего так много? — пугается она.
— Жалованье за две недели и единовременное денежное пособие…
Остаток дня проходит как в тумане. Анна готовит отчеты про особняк-музей — бесконечная писанина, аж пальцы с непривычки сводит, — проявляет снимки, но в этот раз рутина не успокаивает, а лишь утомляет. Ровно в пять она срывается с места и спешит в ближайшую лавку готового платья. Раз уж от визита к Фальку отвертеться на удалось, так хоть приличный наряд надобно срочно раздобыть!
Она выбирает темно-синюю шерсть и едва не плачет, прощаясь с деньгами. А ведь и башмаки уже каши просят, и белье застирано до дыр…
Прижимая к себе свертки, она бредет к бакалее, размышляя о том, как убийство купчихи Штерн сказалось на ее финансовом благополучии. Кому смерть, а кому новые панталоны. Жизнь кажется довольно бессмысленным изобретением. Глядя на пять темных глав Владимирского собора, Анна даже жалеет, что так и не пришла к богу. Возможно, нашла бы ответы. Но отец растил ее совсем в другой вере — в науку, — да и тут не преуспел.
Если бы она слушала свой разум, а не сердце, то отдалась бы Раевскому? Или свела бы приметы к приметам и угадала мошенника? Где была ее логика, где был ее трезвый расчет?
В бакалее Анна покупает крупы — в общий котел, бутылку молока — себе, от малокровия, и кусок парной говядины — им троим на ужин. Деньги утекают из рук, визит к Фальку ввергает ее в ужасные расходы. Хотя бы предстать перед ним в крепком платье и без голодного блеска в глазах.
Быть человеком обходится дороже, чем оставаться крысой.
Анна возвращается в квартиру в Свечном переулке первой, Голубев по обыкновению застрял в мастерской, Зина стирает у Прохорова. Садится за Васькин стол и записывает ужасающие траты этого вечера: платье — 8 руб., башмаки — 2 руб. 50 коп., белье — 1 руб. 20 коп., молоко, мука, крупа — 90 коп., говядина — 1 руб. 50 коп. Итого: 14 руб. 10 коп. Остаток: 7 руб. 20 коп.
Если следующие десять рублей жалования выдадут еще через две недели, то выходит, что придется жить на 51 копейку в день.
К сожалению, неделя Феофановых обедов подходит к концу, значит, расходы возрастут. Тарелка супа в буфете управления — восемь копеек.
Анна приписывает снизу: «инженер Мельников, суббота», обводит эту строчку кружком и ставит большой знак вопроса.
Всё выглядит так, будто она выживет.
Да, без роскоши. Но голод — настоящий голод —
