встанешь в журавля — я точно сниму это на видео.
— Попробуешь — потеряешь палец, — бурчу, вставая.
Глеб распрямляется. В его взгляде — чуть меньше напряжения. Но он не уходит далеко. Волки не расслабляются.
А я иду стелить коврик. Осторожно. Без рывков. Словно учусь заново находить себя в теле, которое уже не совсем моё.
Глава 49
Уезжаю в здание суда. Именно туда доставили того, кого Глеб притащил за шиворот. Единственного, кто может вывести нас на кукловода — того, кто снабжает оборотней отравой и посмел угрожать мне. Моей паре.
У меня хватило сил не прибить его ещё вчера. Хотя медведь внутри рычал, вырывался — требовал крови. Но приказ Станислава был чётким: не трогать. Пока. Этот урод — единственная нить, ведущая к тому, кто в тени. Тому, кто слишком много себе позволяет.
Машина несётся по утреннему городу. Смотрю в окно, но вижу не улицы. Вижу, как он хватает Мирославу. Как её взгляд стекленеет. Как она падает.
Сжимаю кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Сегодня я узнаю всё. Или этот подонок выйдет из допросной в мешке.
Станислав уже в моём кабинете. Сидит в кресле у окна. Дорохов рядом, с планшетом и распечатками криминалистики. Илья, как всегда, тень за спиной, не привлекает внимания, но замечает всё.
— Как она? — Станислав поднимает взгляд, и в голосе — не дежурный интерес, а настоящая тревога.
— Неплохо, — отзываюсь коротко. — Обращение прошло спокойно. Пока без осложнений.
Он кивает, отводит взгляд. На секунду в его глазах проскальзывает облегчение.
— Держись, — произносит тихо. — Я знаю, ты хочешь его растерзать. Хочешь — и можешь. Но он единственная зацепка.
Молчу. В груди всё кипит. И не только зверь.
— У нас не будет второго шанса, — напоминает Станислав, спокойным, но жёстким тоном. — Не спугни того, кто за этим всем стоит по-настоящему.
Я молча киваю. Один раз. Чётко. Всё уже решено.
В груди чуть дрожит — не страх, не сомнение. Просто еле уловимый толчок. Связь. Мираслава. Её эмоции фонят через метку — беспорядочные, острые, вспыхивают и гаснут. Она чувствует моё отсутствие. Я это знаю.
Надеюсь, выдержит. Хотя бы ещё немного.
Глеб и Артём рядом, прикроют. А я… я должен закончить то, что начал. Тюремная камера. Холодная, с облупленными стенами и запахом сырости. Под потолком — одна тусклая лампочка, её дрожащий свет едва освещает углы. Тени ходят по полу, как призраки. За бронированной дверью — охрана. Вдоль периметра — мои люди.
Он сидит на койке. Доходяга. Сгорбленный, в серой робе, с сальными волосами, которые давно не видели воды. Пальцы дрожат. Глаза — бегают, не фокусируются. Не зверь. Волчонок. И тот уже скулил от страха.
Он чувствует меня ещё до того, как я вхожу. Поднимает голову, когда дверь скрипит. Тишина становится плотной, почти вязкой.
Я не произношу ни слова. Просто вхожу. Молча. Мой взгляд — прямой, холодный. Давящий.
Он уже догадывается, зачем я здесь. И знает: никто не спасёт. Ни юрист, ни крыша. Только я и правда.
Правда, которую он либо выложит — либо сгорит вместе с ней.
— Какие люди, сам судья пожаловал, — скалится, пытаясь выглядеть дерзким, но голос дрожит. — И как там куколка? Очухалась?
В следующий миг мой кулак врезается ему в скулу. Хруст — как треск сухой ветки. Его тело валится на бетонную стену, кровь выступает на губе. Он сдавленно хрипит, пытаясь выровнять дыхание.
Я не даю ему времени.
— Вопросы тут задаю я, — рык срывается с глубины груди. — Ты отвечаешь. Быстро и чётко. Или я забуду, что нам с тобой ещё нужно побеседовать официально.
Он сплёвывает на пол, криво усмехается, но в глазах — уже меньше бравады. Страх пробирается под кожу. Он понял.
— Начнём сначала, — медленно приближаюсь, нависая. — Кто дал приказ. Где наркотик. И кто стоит за всей этой поганой историей.
Он сглатывает. И впервые отводит взгляд. Загнанный зверёныш. Только выхода у него нет.
— Он сказал… она тоже была там. Тогда, в той аварии. Единственная, кто выжил.
Слова будто гвоздями вбиваются в череп. Я не сразу понимаю. А потом — понимаю всё.
Дело. Шестилетней давности. Машина, превращённая в груду искорёженного металла. Родители — мертвы. Девочка — в крови, но живая. Молчаливая. Сломанная. Я тогда дотащил это дело до суда, в одиночку, когда все от него открестились. Один оборотень пропал, остальное списали.
Яровой.
Вот кто стоит за этим.
Тот, кого объявили мёртвым. Тот, кто исчез. Говорили — убит. На деле — затаился. Прятался. Ждал.
И теперь вылез. Не просто так. Не с улицы. А с планом. Со злобой. С точным знанием, куда бить.
В неё. В мою пару.
Всё срастается. Пазлы защёлкиваются один за другим. Слишком чётко, чтобы быть совпадением. Шестилетняя тишина, один выживший ребёнок, один “погибший” оборотень, и наркотик, нацеленный не просто на стаю — на меня. На неё.
— Зайди ко мне, — бросаю в трубку, уже набирая Станислава.
Он появляется мгновенно, как всегда. Он уже понял — что-то серьёзное.
— Не справляешься? — усмехается по привычке, но тут же стирает улыбку, когда видит мой взгляд.
Я не отвечаю. Просто киваю на дверь камеры.
— Послушай его, — рычу, проходя мимо, сжимая кулак, в котором всё ещё зудит желание добить.
Отхожу к окну. Молчание гудит в ушах. Пока Станислав слушает, я в голове уже выстраиваю план. Без истерик. Без лишних эмоций.
Шаг первый: найти логово.
Шаг второй: изолировать канал поставки.
Шаг третий: вытащить Ярового. Любой ценой.
Первым пунктом станет стая пум. Яровые. Шесть лет назад они уже провернули трюк, выдернув Алексея из-под моего суда. Тогда отец, Олег Яровой, закрыл все ходы: спрятал сына, подмял дело, разложил нужные купюры по нужным карманам. Я не забыл. Ни одного лица. Ни одного имени.
Теперь всё срастается. Теперь у меня есть повод. И возможность.
Пока Станислав занимается остальными нитями — пробивает счета, маршруты, переписки — я обдумываю, с чего именно начать разговор с Яровым. Вариантов немного. Все — с хрустом костей.
Меня отрывает от мыслей короткий, глухой выстрел. Станислав выходит из камеры, спокойно застёгивая манжету рубашки.
— Псина, — бросает, почти равнодушно. — Не сдержался. Пристрелил.
Он отряхивается, словно просто побывал на пыльной стройке.
— Пошли, — добавляет, даже не оборачиваясь. — Дел ещё много.
И я иду за ним. Потому что охота только началась.
— У меня к тебе просьба, — говорю тихо, когда мы уже почти у выхода. Станислав оборачивается, внимательно смотрит. — Мира может остаться у вас
