просто взяла и перенеслась?
— Похоже на то, – развела я руками.
Гастон хрюкнул.
— Всегда знал, что ты странная. Слишком умная для своего возраста, но при этом с грустными глазами. Теперь понятно почему. Носила в себе целую вселенную.
Его слова не звучали осуждением. Скорее, завершением давнего внутреннего спора.
— И что теперь? — спросил Роберт практично. — Ты хочешь вернуться?
Этот вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как лезвие. Я обвела взглядом стол, заваленный нашей едой, эти лица, ставшие мне роднее любого пейзажа из прошлой жизни, эти стены, которые мы вместе штукатурили и белили.
— Нет, — сказала я твердо, и в этом слове была вся правда, зрелая и тяжелая, как спелый плод. — Там меня не ждал никто. Там не было ничего, что стоило бы называть домом. А здесь… здесь есть все. Здесь есть вы. И эта таверна. И мое дело. Я не хочу назад. Я хочу вперед. С вами. Если вы… — голос внезапно дрогнул, — если вы все еще хотите меня. Зная правду.
Эрнан первым сдвинул стул. Он не встал, просто протянул руку через стол, и его ладонь, шершавая и теплая, накрыла мою.
— Ты — наша странность, — сказал он просто.
— Наша необъяснимая удача. Ты думала, мы позволим тебе уйти? – Рауль засмеялся, коротко и раскатисто. — Хозяйка, да ты нам теперь ценнее втрое! Ты же ходячая энциклопедия забытых рецептов и, я подозреваю, еще неизвестно каких полезных штук, — Он подмигнул, но в его шутке сквозила абсолютная, непоколебимая серьезность.
— Никуда мы тебя не отпустим, – Роберт кивнул, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. — Ты — часть механизма, — процитировал он мои же слова, сказанные когда-то. — Самая важная шестеренка. Без тебя все развалится. Мир, из которого ты пришла, пусть остается там. Наш мир — здесь.
И тогда ко мне наконец пришли слезы. Не истеричные, а тихие, облегчающие. Они текли по моим щекам, оставляя следы. Я смеялась сквозь них, сжимая руку Эрнана и глядя на своих мужей — растерянных, ошеломленных, но непоколебимых. Гастон поднял свой кубок.
— Ну что ж, — проворчал он, но в его глазах светилось глубокое понимание. — За новоселье. И за новую правду. И за нашу общую, невероятно странную судьбу. Пейте, ешьте и нечего реветь, хозяйка. Ты теперь навеки с нами.
Мы выпили. Вино было темным, пряным и сладким. Как будущее, которое внезапно, после долгого страха, стало наконец по-настоящему нашим. Общим. Настоящим.
Правда была сказана. Стена пала. И под ее обломками не было пустоты. Там был крепкий, выложенный общим трудом фундамент. Дома. И нашей новой, невероятной жизни. Вот только мы не знали, что за светлой полосой сразу же идет темная и она уже была на пороге.
Глава 11.
Следующие две недели стали самым безмятежным временем в моей жизни — в любой из моих жизней.
Я просыпалась с рассветом, и первое, что я чувствовала, — это тепло. Не точечное, а окружающее. Рука Рауля, тяжело лежащая на моем бедре. Дыхание Роберта, ровное и глубокое, у меня в затылке, либо спина Эрнана, прижатая к моей спине, — живая, надежная стена. Мы спали, как щенки в одной корзине, и в этом не было тесноты, было ощущение нерушимого кольца. Я осторожно выбиралась, чтобы не разбудить их, и шла на кухню, где уже гудел, как довольный зверь, огромный очаг, растопленный Гастоном.
Таверна жила своей насыщенной, громкой жизнью. Слава о «странных и диковинных яствах» разнеслась по всему оазису и дальше. Каждый вечер за дубовыми столами яблоку негде было упасть. Купцы из дальних краев специально сворачивали с караванных путей, чтобы попробовать «ту самую жареную картошку с трюфельным соусом» или «воздушные пончики с вишневым желе». Звук смеха, звон кубков, аплодисменты Гастону, выносящему из кухни очередной шедевр — эта музыка стала саундтреком моего счастья.
Я не просто наблюдала. Я была в самой гуще. Консультировала Гастона по новым рецептам — теперь уже не таясь, а с воодушевлением делясь обрывками знаний:
– А помнишь, я говорила про майонез? Давай попробуем сделать его с местными травами.
Шила новые скатерти из плотной, добротной ткани, которые не боялись пролитого вина. Вела учет припасов с помощью усовершенствованной мной же системы записей, чем вызывала одобрительное хмыканье Роберта. А по вечерам, когда последний гость уходил, мы впятером — я, мои мужья и Гастон — сидели в опустевшем зале при свечах. Они расспрашивали о моем мире. Об «железных птицах», о
