никогда так не называл.
— Достаточно. — Тон женщины не оставлял места для споров. Она взглянула на меня; выражение ее лица было сложной смесью отвращения и чего-то, что могло быть жалостью. — Мы уезжаем завтра, с первыми лучами солнца. Время игр окончено.
Моя подруга оглянулась на меня, на ее открытом лице боролись растерянность и разочарование.
— Но я даже не спросила, как ее зовут…
— Это не имеет значения, — сказала женщина, уже уводя мою подругу. — Пошли.
Я осталась сидеть на траве, забыв о недоплетенном венке на коленях. Я сохранила выражение лица тщательно пустым, маска встала на место с заученной легкостью. Я не окликнула их. Не позволила глазам наполниться слезами. Не отреагировала вообще никак, даже когда мою подругу увели; она оглядывалась назад, пока ветви ивы не сомкнулись, снова запечатывая меня в одиночестве.
Только когда я убедилась, что осталась одна, я подняла упавший венок, чьи сплетенные ветви уже начинали увядать. Я осторожно положила его рядом с собой на скамейку перед уходом — не в силах ни забрать его с собой, ни выбросить.
В следующий раз, когда я увидела свою подругу, она не посмотрела в мою сторону. Ее взгляд скользнул по мне так, словно меня вообще не существовало, словно мы не смеялись под ивой и не делились своими надеждами и мечтами. Словно мы больше не были подругами.
Нет, она проигнорировала меня, как и все остальные, и я узнала, как быстро радость может обернуться печалью.
Отсутствие радости
Суть радости — настоящей радости, той, что озаряет тебя изнутри, — в том, что стоит лишь раз ее испытать, как ее отсутствие само по себе становится осязаемым.
Тенью, которая следует за тобой по пятам, напоминая о том, что ты потеряла.
О том, чего у тебя, возможно, больше никогда не будет.
Как же это жестоко — провести всю свою жизнь, изнывая от голода по ней.
Сожаление
Стражники никогда меня не любили.
Для них я была напоминанием о позоре их короля, живым воплощением королевской неосмотрительности. Некоторые боялись меня из-за слухов о моей матери, шепотков о том, что она была кем-то большим, чем просто человеком. Другие просто презирали то, что я собой представляла… Саму мысль о том, что кровь может быть запятнана, что линия престолонаследия может быть поставлена под сомнение.
С годами их неприязнь проявлялась бесчисленным множеством способов. Пропавшие из моих покоев вещи. «Случайные» толчки, когда я проходила мимо. Эль, пролитый на мои платья на пирах. Мелкие жестокости, сопровождаемые ухмыляющимися лицами и неискренними извинениями.
Однажды, когда мне было восемнадцать, я подслушала, как двое из них обсуждали, какие части моего тела они хотели бы попробовать; их слова становились все более омерзительными по мере того, как они описывали, что бы они сделали с «дочерью ведьмы».
Они знали, что я их слышу.
В этом и был весь смысл.
Именно после той ночи я впервые завела любовника. Заезжий рыцарь из мелкого рода, который смотрел на меня с чем-то иным, нежели презрением или страхом. Он был по-простому красив, с мозолистыми руками, которые скользили по моему телу с удивительной нежностью. Я отдалась ему не из страсти, а из отчаянной потребности почувствовать хоть что-то, что угодно, напоминающее близость.
На следующее утро он ушел, даже не оглянувшись. Ничего другого я и не ожидала.
После него были другие. Сын дворянина, который относился к нашим встречам как к захватывающей тайне. Музыкант, чьи пальцы играли на моем теле с тем же мастерством, с каким извлекали мелодии из его лютни. Иностранный сановник, находивший мои «экзотические» глаза завораживающими. Ну и Дариус, конечно.
Никто из них меня не любил. Никто не оставался даже достаточно долго, чтобы сделать вид, будто мог бы. Я знала, чем была для них: диковинкой, запретной интрижкой, байкой, которую можно рассказать друзьям, изрядно набравшись. Странная дочь короля с глазами, сверкающими серебром при определенном освещении. Девушка, чья мать исчезла. Принцесса лишь на словах, которую можно затащить в постель без последствий, потому что никому из важных людей нет до этого дела.
Даже Дариус, хоть я и знала, что он неравнодушен, заботился недостаточно. Он не стал за меня бороться.
Я говорила себе, что мне все равно. Что я использую их так же, как они используют меня. Что краткие моменты тепла перевешивают пустоту, которая следовала за ними.
Но теперь, одна в своей камере, я больше не могла поддерживать эту ложь.
Я продавала частицы себя за крохи привязанности, и даже тогда меня обманывали в этой сделке. Пустота после каждой такой встречи становилась лишь глубже — пропасть внутри меня, которую ничто не могло заполнить. Ни их руки на моей коже, ни их прошептанные слова минутного желания, ни мимолетное удовольствие, которое угасало слишком быстро.
Каждый раз после этого я принимала ванну, терла кожу до красноты, словно могла смыть с себя осознание того, что в очередной раз приняла физическое прикосновение за истинную близость. Словно могла очиститься от отчаяния, которое и привело меня в их постели с самого начала.
Хуже всего было не то, что они мной пользовались. А то, что я знала, что они будут это делать, и все равно позволяла. Потому что быть желанной, пусть даже фальшиво и всего на одну ночь, было лучше альтернативы — вообще не быть никем ни для кого.
О воспоминаниях
Наступает момент — тихий, почти ничем не примечательный, — когда ты пытаешься вспомнить что-то хорошее и понимаешь, что не можешь.
Не потому, что оно погребено, а потому, что оно исчезло.
Ты тянешься назад за теплом, за смехом, за светом, и твои руки возвращаются пустыми. Ни нежных голосов, ни залитых солнцем комнат. Ни запаха хлеба в детское утро, ни эха твоего имени, произнесенного с любовью.
Лишь отсутствие.
Лишь ужасающая, гулкая тишина там, где когда-то жило счастье.
Ты думаешь: должно же было быть хоть что-то.
Наверняка было время, когда твое сердце билось не только ради выживания, когда твою улыбку не нужно было изобретать. Но образы в твоей памяти теперь тусклые, размытые серым, как картины маслом, забытые под дождем.
Ты пытаешься усерднее.
Ты умоляешь тьму дать тебе хоть один клочок — смех, лицо, хотя бы просто чувство. Но прошлое повернулось спиной. И на его месте — пустота, такая широкая, такая глубокая, что это похоже на падение.
Ты начинаешь задаваться вопросом, а были ли у тебя вообще когда-нибудь счастливые воспоминания. Или же
