веревки давят мне руки и лодыжки.
— Сиди смирно, яхонтовая, — процедил один из мужиков, проводя шершавой ладонью по моим волосам. — Будешь кричать — не услышат. Тут хитро все сделано, чтобы ни один звук наружу не вышел.
— Убери руку! — прошипела я, дернув головой и скидывая его руку.
— Да остынь уже. Ты лучше смирись и Сидору Ивановичу подчинись. Тебе же лучше будет, дура.
Рука мерзавца прошлась дальше по моему лицу, к плечу. Он сильнее склонился надо мной, обдавая меня перегаром, и его ладонь нагло опустилась на мою грудь. Я неистово дернулась, отползая к каменной стене от него.
— Отвали, урод! — прокричала я, пиная его связанными ногами по сапогу.
— Не трожь ее, Митька! — одернул второй, что стоял тут же. — За нее хозяин с нас кожу живьем сдерет. Сказал же он, она неприкосновенная.
Второй быстро убрал руку и оглядел меня темным взглядом.
— Жаль. А то бы я порезвился власть, красивая больно шельма.
— Я вас запомню, ублюдки, — процедила я, непокорно.
— И че?
— А то! На ваши бесчинства я челобитную в приказ разбойный напишу! И вас всех вместе с вашим хозяином – убийцей в тюрьму упекут. За то, что неволите меня и издеваетесь!
— Она че, грозит нам, Митька? — пробасил удивленно второй, злобно оскалившись.
— Ишь как заговорила, — прорычал другой, который так и стоял надо мной. Он схватил меня больно за волосы, поднял мою голову вверх. — Врезать тебе еще что ли? Чтобы присмирела уже, и знала свое место, сука блудливая.
— Пошли уже, Митька! Пир скоро! Чего с этой бабой дурной тут лясы точить!
Сплюнув мне под ноги, отморозки ушли, а я облегченно выдохнула. Хотя бы оставили меня одну. И хорошо хоть Сидор велел не трогать меня, а то эти двое точно бы воспользовались моим жутким положением.
Я чуть огляделась. Низкий закуток со сводчатым каменным потолком, темное оконце в потолке. Единственный горящий факел в коридоре в десяти шагах, едва освещал пространство. Солома небрежно навалена на каменном полу.
В запястья и щиколотки мне жестко впивались жесткие веревки.
Первые несколько часов я пыталась развязаться или порвать веревки. Но это было трудной задачей. Веревки были новыми, крепкими и умело связаны. Мне вспомнились фильмы из прежнего мира, где пленники ловко прорезали такие веревки осколками битой посуды или чем-нибудь острым.
Я огляделась, поползала по полу, на сколько позволяла мне длина веревки. Рядом не было ни камня, ни осколков, ничего острого, чтобы попытаться прорвать веревки. Даже каменная кладка на стене, хоть и была неровной, но довольно гладкой и основательной.
Устав, я снова плюхнулась на грязную солому. Прислонилась к стене, прикрыла глаза. Выхода не было, и на спасение рассчитывать тоже не приходилось. Кирилл искать меня не будет, а этот дикий Сидор будет мучить меня, пока не смирюсь.
Я всё это прекрасно понимала. Но отчего-то мне было жаль не себя сейчас, а детей: Наташеньку и Андрея. Что с ними будет? Они ещё так малы и, наверняка, напуганы. Моя психика взрослого человека уже устоялась, и я могла многое претерпеть и не сломаться, а вот они — чистые, невинные души, и в лапах этого ублюдка Сидора. Это больше всего теперь терзало моё сердце.
Так и сидя с закрытыми глазами, я ощутила, что по моим щекам текут слёзы. Отчаяние и чувство дикой несправедливости завладели мной. Я начала молиться, точнее, просить всех святых и высшие силы помочь мне. Я понимала, что это единственное, что мне оставалось теперь.
Сколько я так сидела в полуобморочном коматозе — час или два, а может, и больше — неведомо, но в какой-то момент до моего слуха вдруг донёсся отчётливый стон.
Я резко распахнула глаза.
Низкий стон повторился снова.
Я встрепенулась и чуть выпрямилась. Напрягла слух.
Снова раздался низкий, протяжный стон. Это точно стонал мужчина. Хрипло и болезненно.
Я вмиг смахнула с глаз слёзы и громко выпалила:
— Эй! Кто здесь?
Глава 56
Мне никто не ответил. Снова всё затихло. Я напрягла слух, но больше стонов не слышала.
Всю ночь я провела в полудрёме, прислонившись к прохладной каменной кладке. Постоянно прислушивалась, но в мрачной тишине слышался лишь писк мышей, иногда шмыгающих под ногами. Я мышей не боялась, но всё равно было неуютно, что эти юркие грызуны бегают рядом.
Утро я встретила с мрачным осознанием того, что мне никто не придёт на помощь, а вчерашние стоны мужчины были, наверняка, только плодом моего нервного воображения.
Я так и сидела связанная. Могла только передвигаться ползком или на коленях по сырой темнице и то на несколько метров, дальше не позволяла веревка.
В тот день два раза ко мне опять приходил грузный мужик, который приносил воду и хлеб. Я умоляла его развязать меня, говоря, что веревки сильно натерли мне кожу. Но он в ответ только злорадно скалился и сухо отвечал:
— Приказа от хозяина не было. Но ежели желаешь покориться Сидору Ивановичу, то я передам ему.
— Нет, — мотала я головой.
— Дело твоё, глупая баба, — цедил он невольно.
— Скажи, тут ещё кто-то есть? Какой-то пленник?
— Нет тут никого акромя тебя.
— Но я слышала чьи-то стоны.
— Померещилось тебе, непутевая, — отрезал он жестко и быстро уходил.
Я же снова оставалась одна, в мрачной темнице. Пытаясь немного размять онемевшие руки и ноги, я тяжело поднималась на ноги и чуть прыгала на месте, ведь стянутые путами лодыжки не позволяли мне ходить, потом вертела руками и бедрами.
Жалкие два куска черного хлеба не могли меня насытить, и к вечеру я была жутко голодна. Я чувствовала, что Сидор специально приказал кормить меня так убого, хотел сломить мою волю. Но его преступное поведение по отношению ко мне, наоборот, только вызывало во мне все большую ненависть. И я знала, что по собственной воле я не отдамся ему.
Когда совсем стемнело, снова пожаловал толстяк. Опять принес еду. Сунув в мои ладони кусок хлеба и поставив крынку на пол, молча отошел от меня, направился обратно. Краем уха я слышала, как мужик ходит где-то вдалеке и ворчит. Затем все стихло.
Я отрешенно начала кусать хлеб, думая о том, что опять предстоит жуткая ночь в этом подземелье. Сырость и грязь вокруг были невыносимы.
Доев хлеб,
