сорвался на хрип, и вместо рыка получилось жалкое подобие. Он дёрнулся, пытаясь сесть выше, и зашипел от боли — рука не слушалась, рёбра отозвались острой вспышкой. Он рухнул обратно на подушки, стиснув зубы так, что желваки заходили на скулах.
Я перевела дух и села обратно на стул. Взяла блокнот, который уронила, положила на колени.
— Я здесь потому, что лекарь велел за вами следить. Чтобы вы не вставали, не пили и не делали глупостей.
— Матиас? — Он скривился. — Старый дурак. И ты туда же.
— Я не туда же. — Я говорила спокойно, глядя ему прямо в глаза. Это было непросто — даже сейчас, лёжа, он смотрел так, будто мог испепелить взглядом. Но я уже научилась не отводить глаза. — Я здесь, потому что кто-то должен за вами ухаживать. Льюис ушёл ловить шпиона, служанки боятся вас как огня, а Матиас сказал, что ночью может подняться жар. Так что придётся терпеть меня.
Он молчал. Смотрел на меня с таким выражением, будто я была новой разновидностью насекомого, которое он никак не мог классифицировать. Потом отвернулся к стене.
— Уходи, — бросил он через плечо.
— Нет.
— Я сказал, уходи.
— А я сказала, нет. — Я взяла со столика кружку с бульоном — Марфа принесла его час назад и велела накормить герцога любой ценой. — Вам нужно поесть.
— Не буду.
— Будете.
Он резко повернулся и посмотрел на меня с такой яростью, что на миг мне стало по-настоящему страшно. Но я уже видела эту ярость раньше — в первый вечер, у камина. Тогда я отступила. Сейчас — нет.
— Ты что, не понимаешь по-человечески? — прошипел он. — Я не желаю, чтобы ты здесь сидела. Не желаю, чтобы ты меня кормила. Я вообще не желаю тебя видеть. Убирайся.
— Я понимаю. — Я поставила кружку обратно на столик и сложила руки на коленях. — Но, если я уйду, вы попытаетесь встать, упадёте, разойдутся швы, начнётся заражение, и к утру мы будем вас хоронить. Льюису это вряд ли понравится. И вашему замку, который сейчас готовится к осаде, — тоже.
Он замер. В глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, что я осмелилась говорить с ним так. Или злость, что я права.
— К осаде? — переспросил он тихо.
— Штауфен собирает войско у границы. Ваши разведчики видели. А в Штейнбахе объявился ваш бывший солдат, который теперь работает на Гризельду. Так что да, готовимся.
Он закрыл глаза и долго молчал. Дышал тяжело, но ровно. Я не мешала — просто сидела и ждала.
Наконец он открыл глаза и посмотрел на меня уже без ярости. Только усталость и боль.
— Дай сюда, — буркнул он, кивая на кружку.
Я протянула. Он попытался взять её здоровой рукой, но пальцы дрожали, и бульон расплескался на одеяло. Он выругался сквозь зубы и отбросил кружку обратно на столик так, что едва не опрокинул.
— Чёрт.
Я молча взяла кружку, зачерпнула ложку бульона и поднесла к его губам.
Он посмотрел на ложку, потом на меня. В его взгляде было столько презрения, что хватило бы на целый полк.
— Нет, — сказал он. — Только не это.
— Что именно?
— Ты не будешь кормить меня с ложки, как младенца.
— Буду. — Я не убрала руку. — Потому что иначе вы не поедите, а бульон остывает. Откройте рот.
— Я лучше умру.
— Это вариант, — согласилась я. — Но Льюис расстроится.
Он смотрел на меня с такой ненавистью, что я почти физически чувствовала этот взгляд. Но я держала ложку и не отводила глаз. Просто ждала.
Минута. Две.
— Позови Льюиса, — сказал он наконец. — Или служанку. Любую. Только не ты.
— Льюис занят. Он ищет предателя. Служанки боятся вас. Остаюсь только я.
— Ты специально это делаешь? — Он прищурился. — Решила меня доконать?
— Я решила вас накормить. — Я чуть наклонила ложку, показывая, что бульон вот-вот начнёт капать на одеяло. — Решайтесь, ваша светлость. Бульон остывает, а я терпеливая.
Он выругался — долго, смачно, с такими оборотами, от которых у любого приличного человека уши вянут. Я слушала спокойно. В моей прошлой жизни я слышала и не такое.
Когда запас ругательств иссяк, он открыл рот.
Я зачерпнула ложку и осторожно влила бульон. Он проглотил, поморщился, но не выплюнул.
— Ещё, — сказала я.
Он посмотрел на меня волком, но рот открыл снова.
Так мы и сидели. Я черпала ложку за ложкой, он глотал с видом мученика, идущего на костёр. Между ложками он сверлил меня взглядом, будто надеялся, что я испепелюсь на месте. Но я не испепелялась.
Когда кружка опустела, я поставила её на столик и промокнула салфеткой его подбородок — он дёрнулся, попытался отстраниться, но сил уже не было.
— Отдыхайте, — сказала я, укрывая его одеялом. — Матиас придёт через час, проверит швы. Если что-то понадобится — я рядом.
Он смотрел на меня долгим, странным взглядом. В нём уже не было ярости. Только усталость и, кажется, лёгкое недоумение.
— Ты всегда такая? — спросил он тихо.
— Какая?
— Упрямая.
— Всегда, — ответила я. — Спите.
Он хотел что-то сказать, но веки уже слипались. Через минуту дыхание его стало ровным — он уснул.
Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. За окном уже совсем стемнело, в покоях горели свечи, и где-то вдалеке слышался тихий разговор — Льюис, кажется, вернулся и о чём-то переговаривался с Бертраном.
Я посидела ещё немного, слушая дыхание герцога, потом взяла блокнот и при свете свечи начала писать список дел на завтра.
Ночь только начиналась. Но самое страшное было уже позади.
Глава 33 Утренний доклад для герцога
Глава 33 Утренний доклад для герцога
Утро ворвалось в покои герцога вместе с Льюисом, который распахнул двери так, словно собирался брать штурмом вражескую крепость.
— Лоренц, ты уже не спишь? Отлично! У нас тут целая делегация с докладами, и все требуют аудиенции. — Он бесцеремонно плюхнулся в кресло у камина и вытянул ноги. — Я сказал им, что ты ещё одним глазом на том свете, но Томас такой скучный, что готов докладывать даже трупу.
Герцог, который действительно не спал и уже минут двадцать безуспешно пытался
