Но во всём, что я делаю, в этой войне, которую я веду, я стремлюсь к дню, когда орк сможет подойти к женщине и заговорить, не опасаясь смерти.
Его слова грохотали в мыслях Джул, их правота была слишком ясна, их скорбь — достаточно реальна, чтобы стать её собственной. И в них, где-то там, была потребность — слепое, необъяснимое побуждение — повернуться. Наконец посмотреть в эти мрачные черные глаза, протянуть дрожащую руку, медленно, и положить её на твердую, вздымающуюся грудь этого орка. Сказать, возможно, что во всем этом ужасном беспорядке он может говорить. С ней.
Гримарр посмотрел вниз, на касающуюся его руку Джул, а затем вверх, на её лицо. И внезапный рык, вырвавшийся из его горла, был яростью, огнем и дыханием — прямо из его рта в её, поджигая её, словно кресало трут.
Они рухнули на пол вместе, она тянула, он толкал, его большое тело было тяжелым и твердым над ней, прижимая её к камню внизу. Её собственное тело выгнулось навстречу, нога в штанах закинулась за его ногу, руки отчаянно и страстно вцепились в его широкую голую спину, в вырезанные на ней шрамы.
Его ответный рык ощущался как её собственный, мощно и глубоко отдаваясь в её груди, и, возможно, она даже зарычала в ответ, дернув его за волосы и притянув его голову вниз. Находя его горячий, сердитый рот, впервые чувствуя истинную силу его языка, укус его острых зубов. И затем слыша, как он шипит от боли, а может быть, от удовольствия, когда она укусила его в ответ, притянула его сильнее, расцарапала его спину ногтями, которые должны были быть когтями.
Его собственные когти были выпущены, впервые за всё это время, легко царапая кожу Джул, когда он задрал её новую тунику, обнажая её тяжело вздымающуюся, подпрыгивающую грудь перед комнатой. И перед любым орком, который случайно мог пройти мимо её беспрепятственного входа, но Джул было совершенно наплевать, потому что эти когтистые руки сжимали её, ласкали её, посылая горячее, жадное вожделение по всей её коже.
Его язык всё еще был глубоко в её рту, скользя скользко и сильно в её горло, почти заставляя её давиться, в то время как его пульсирующая твердость внизу мощно и близко терлась о два проклятых слоя штанов. И с серией отчаянных, извивающихся пинков Джул полностью избавилась от своих штанов, её ноги сами собой раздвинулись вокруг него. И теперь уже он неуклюже шарил внизу, его большая рука скользнула вниз; запах его обнаженного члена внезапно стал пьянящим и слюнявым в воздухе, так близко…
Он вошел в неё так жестко, так глубоко, что всё тело Джул дернулось вверх, её рот фактически закричал вокруг его языка. Но спасения от этого не было: ни от его вторгающегося языка, ни от глубокого пронзающих толчков его члена, ни от царапанья его острых, сердитых когтей по её всё еще содрогающейся груди. Было только ощущение этого, упоение этим, тем, что её прижимают, берут и пронзают, почти лишая дыхания, огромный, порочный, разъяренный орк.
Его первый полный толчок был подобен удару молота между её ног — сплошная твердая сталь и бешеная колотящая агония, и Джул вскрикнула, даже когда потянула его сильнее, засосала этот язык глубже. Да, он должен был это сделать, должен был трахать её, как орк, которым он и являлся, показать ей, что она заслужила это, что он заслужил это. Должен был накачать её до краев тем семенем, которое, как она уже чувствовала, заливало её, скользко вытекая вокруг этого вбивающегося члена.
Блядь, это было больно, и блядь, это было хорошо. Это были гнев, месть и голод, воплощенные в жизнь, в сталкивающихся телах и жестоком вторжении, в завоевании, капитуляции и вожделении. Этот орк говорил, возможно впервые, что он тоже боялся её, тоже ненавидел её, и, возможно, еще больше из-за той жизни, которую он создал внутри неё.
Правда этого была густой и удушающей — такой же, как его язык у неё в горле, — и внезапно Джул начала отбиваться всерьез, кусая его так сильно, как только могла. Чувствуя привкус его крови во рту, ощущая жесткий, яростный рык, когда он откинулся назад, продолжая вбиваться в неё, каждым пронзающим толчком вызывая сотрясающее, головокружительное удовольствие.
— Проклятая женщина, — прошипел он; рот перепачкан красным, глаза блестят, волосы свисают на лицо. Руки плоско упираются в землю по обе стороны от её головы, его широкая голая грудь тяжело вздымается, покрытая ручейками пота, каждый мускул рельефно выделяется, прекрасный в свете огня. — Моя женщина.
И без предупреждения, без осмысления, он выдернул свою вторгающуюся тяжесть из неё, оставив её ноги широко раскинутыми, а влагу — дрожащей, сочащейся, лишенной наполнения. Пока её ошеломленные глаза смотрели туда, где он поднял этот скользкий, капающий член, занеся его над её лицом, и она открыла рот, чтобы возразить. Фатальная ошибка, потому что этот огромный орочий член воспользовался этим, с силой и шоком протолкнулся между её губ и захлопал глубоко в горло.
Джул задергалась, забилась в спазмах и начала давиться, даже когда её рот отчаянно засасывал, получая свой первый великолепный вкус этого сочного, вытекающего семени. Но на этот раз он не был добрым или нежным, просто продолжал вбиваться в её горло, беря от неё своё удовольствие, так жестоко и мощно, что у неё на глазах выступили слезы, тело забилось, она не могла дышать, член орка душил её…
Она изо всех сил сжала челюсти, и яростный орк, вдалбливающийся в неё, издал воющий, леденящий кровь вопль. А затем рывком вырвался; его огромная рука с острыми когтями плоско легла ей на шею, удерживая её там, беспомощную, в ловушке, кричащую…
А затем его набухший, пульсирующий член выплеснул своё удовольствие прямо на красное, задыхающееся лицо Джул. Залп за залпом скользкой, тягучей белизны облепляли её щеки, нос, подбородок, полностью покрывая её горячим орочьим семенем. Пока одна его рука удерживала её там, прижатую и беспомощную, а другая выдавливала из этого члена еще больше белизны, направляя его, заботясь о том, чтобы она вся была покрыта её унижением, его удовольствием и его яростью.
Когда всё наконец прекратилось, Джул дрожала всем телом, и, возможно, он тоже. Его рука неверным движением соскользнула с её кожи, он моргал, глядя на то месиво, в которое превратил её лицо, и она, казалось, могла лишь смотреть в ответ, слишком ошеломленная, слишком использованная, чтобы говорить.
— Ах, — сказал он, крепко зажмурившись, и снова на его лице проступила
