близкое, личное.
— Успокойтесь.
— Как я могу успокоиться?! — Я задыхалась, чувствуя, как слезы жгут глаза, а грудь ноет от перенапряжения. — Вы слышали? Вы видели его улыбку?
— Очень просто, — генерал смотрел прямо на меня, и его голос опустился ниже, став почти интимным, вибрирующим где-то в самой глубине грудной клетки. — Я отказал ему.
Я замерла. Воздух застрял в легких. Мир сузился до его лица, до линии рта, до тени под глазами.
— Что?..
— Я отказал графу Вальдену.
Несколько секунд я просто смотрела на него. Не веря. Не понимая. Сердце билось где-то в горле, отдаваясь тупыми, болезненными ударами.
— Почему?
Он отвел взгляд. Будто ответ выжигал ему горло, будто каждое слово давалось тяжелее любого военного приказа. Потом тихо, почти неслышно произнес:
— Потому что он предложил мне не ту женщину.
У меня перехватило дыхание. Холодная волна ревности, обиды и какого-то дикого, необъяснимого страха захлестнула с головой. Сердце ударилось так сильно, что стало больно дышать.
— Ах, значит, есть «та» женщина? — Я усмехнулась, и звук вышел злым, ломаным, полным яда. — Та, на которой вы готовы жениться, не дожидаясь, пока земля осядет над моей дочерью? Я многого о вас не знала, господин генерал. Но теперь понимаю. Вы просто ждете подходящего момента, чтобы снова украсить свою спальню новой женой!
Его пальцы на моем локте на мгновение дрогнули. Потом он медленно, осторожно поставил меня на ноги, продолжая придерживать, чувствуя, как колени подгибаются, как тело теряет последние силы.
— Возвращайтесь в постель, маркиза. Я прошу вас.
— Но…
— Вы еще слишком слабы для подобных сражений.
Я вдруг осознала, что действительно больше не могу стоять.
Силы ушли, оставив только дрожь, тяжесть в конечностях и липкий пот на висках. Он тяжело вздохнул, и в этом выдохе не было упрека. Только усталое принятие и странная, бережная забота, которую он так старательно скрывал.
— Вы — невозможная женщина.
— Знаю, — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют, а комната снова начинает медленно вращаться.
— Услышали сплетню…
— Это была не сплетня. Я сама слышала. Сами горничные шептались.
— …и решили штурмовать мой кабинет.
Я не выдержала. Несмотря на слезы, несмотря на то, что тело требовало покоя, уголки губ сами собой дрогнули.
Я посмотрела ему в глаза, встречая в них не холод, не отстраненность, а странную, тихую теплоту, которую он не мог больше прятать.
— Похоже… — тихо сказала я, чувствуя, как напряжение медленно, капля за каплей, уходит из мышц. — Осаждать ваш дом становится моей дурной привычкой.
— Вы мне зубы не заговаривайте. Вы сами проговорились, что есть “та” женщина! Так что не надо делать вид, что мы переводим тему! — произнесла я. — Получается, вы уже готовы выбирать?
— И да, и нет.
— Ах, вот как… Значит… другая женщина уже существует. И кто она? Кто будет мачехой моего внука?
Лагерт смотрел на меня очень долго. В его серых глазах не было ни злости, ни раздражения, которые я привыкла видеть за последние дни. Там плескалось что-то другое — тяжелое, темное, почти болезненное. Будто он пытался подобрать слова, которых не существовало в его словарном запасе воина и генерала.
Потом медленно покачал головой. Движение было едва уловимым, но от него у меня внутри все сжалось.
— Вы действительно не понимаете?
Вот это уже была опасная реплика. Тихая, лишенная обвинительного тона, но оттого еще более пугающая. Она звучала не как упрек, а как констатация пропасти между нами, которую невозможно перепрыгнуть.
Я ответила мгновенно, прежде чем успела подумать, прежде чем гордость или страх успели возвести очередную стену.
— Нет! Не понимаю! Потому что еще вчера я была уверена, что вы любили мою дочь!
Слова ударили в тишину комнаты, как камень в воду. Я увидела, как напряглась линия его челюсти, как дрогнули веки. Это был удар. Прямой и точный.
Теперь уже он отвел взгляд. Его глаза скользнули по моему лицу, по моей руке, которая все еще цеплялась за лацкан его мундира, будто я боялась упасть без этой опоры. И когда он снова посмотрел на меня, голос прозвучал так тихо, что мне пришлось прислушиваться, чтобы не потерять ни звука:
— Я и сейчас ее люблю.
Эта фраза повисла в воздухе, тяжелая и абсолютная. В ней не было сомнений, не было оговорок.
— Тогда кто эта женщина?
Я спросила это, чувствуя, как дрожь проходит по позвоночнику.
И вот теперь он понял. Я видела это в его глазах — момент осознания того, что сказать правду невозможно. Что объяснить эту абсурдную, жестокую ситуацию словами нельзя.
Он смотрел на меня. Я стояла перед ним, опираясь всей тяжестью своего измученного тела на его руку. Ноги гудели, спина ныла, а в висках пульсировала тупая боль. Я держалась только благодаря этому прикосновению — твердому, горячему, единственному реальному якорю в мире, который снова начал распадаться на части.
И в этот момент... уголки его губ действительно дрогнули.
Он тихо рассмеялся. Звук вышел хриплым, сухим, лишенным радости. Это был смех человека, который видит абсурд там, где другие видят трагедию.
— Если бы я сам это понимал, маркиза…
Он замолчал, глядя на меня с той самой странной, печальной усмешкой. И добавил, еще тише, почти шепотом, словно признаваясь в собственной беспомощности:
— Если бы все было так просто...
Я стояла, сжимая ткань его мундира до белизны костяшек, и впервые за все это время испугалась не генерала. А собственных мыслей.
Глава 97
Он отвёл меня в комнату, а я старательно гнала из головы странные пугающие мысли.
— Ты просто бредишь, — прошептала я пустой комнате. — Ты должна понимать, что такого быть не может.
Я окончательно успокоила себя ближе к вечеру.
Тело всё ещё помнило судороги, но к вечеру боль отступила, оставив после себя лишь глухую, ноющую слабость, похожую на похмелье.
Я не стала ложиться. Вместо этого, накинув на плечи шаль, я отправилась в детскую.
Слабость никуда не делась, но она больше не приковывала меня к постели. Я опустилась в кресло рядом с колыбелью и осторожно, одной рукой, начала её покачивать. Ритмичное, плавное движение успокаивало лучше любых микстур.
Малыш сладко сопел, смешно морща крошечный носик во сне. Его тёмные ресницы отбрасывали на щёки лёгкие тени.
— Вот ведь упрямец, — тихо улыбнулась я,
